Я варил вино из мяты – героиновый сок ментолового растения, выжатый из длиннолистых соцветий и настоянный: с гвоздикой, мускатным орехом, ванилью и мандариновой кожей; и уже порядка двух дней – сосуществовал исключительно на одних леденцах «Монпансье» … Сидел там: в пляжном доме по Дайк-роуд… в холокосте иллюзорного дыма, и рисовал минималистичного зеленого крокодила, в стиле кубизм, на сухих октябрьских листьях сочно фиолетового цвета, растворимым марокканским кофе, разведенным до консистенции жидкой каши (холст, конечно, необычайно хрупкий)… Читая вслух домашнюю молитву (по четкам, пять раз в неделю) – оберег от реальности героиновой иглы кибер-гулага; ту, что еще будучи ребенком я выучил в родительском доме… Доме, похожим на дом норвежских пасторов, расположенным на самой северной точке Ирландии, на самом высоком горном хребте Макгилликаддис, близ часовни святого Келвина, на острове Скеллиг, из пожелтевших окон которого, открывался вид: на поля, засеянные кукурузой; заливные луга; густые перелески; шпили католических монастырей, и блестящий изгиб Кельтского моря… Пока моя матушка готовила весьма скудный обед – пудинг с черносливом, и луковицы фаршированные арахисовым маслом, а по ламповому телевизору, черно-белой искаженной картинкой, пел Тайни Тим под укулеле резким фальцетом про поцелуи в саду и тюльпаны, в передаче Джонни Карсона …
Винтажный шерстяной ветер, выл за большим пластмассовым окном, словно плеть; холодный непричесанный дождь бился, раненой птицей, в капсульные стекла; по серой стали неба скользил аэроплан, казавшийся, с геометрии этого окна, размером с кукурузное зерно… неба, словно тёрн отливающий кобальтовой синью; анемометр, висевший в тишине стен, показывал аномальную скорость разозлившегося урагана; и Оранжевый уровень опасности – мозаичной вуалью спятившей вселенной, реконструировал серотонин Бога на невзошедшем ВИЧ-инфицированном солнце …
Пляжный дом по Дайк-роуд (на расстоянии одной мили от пляжа, прямо по соседству с Ником Кейвом), в четырех лье от столицы, старый картонный дом, дрожал от прикосновений сильного аквилона и косохлеста (хлещущего как-то криво, в дверь), словно бесхитростные бамбуковые хибары суданского племени нуба, неестественно скрючившись под тяжестью свинца эмпирея… Ощущение, было такое, будто кусок льда положили на сердце… и, я курил стены этого дома, словно крэк, пропуская сквозь свои метафизические легкие его затхлость и ушедшие в Тлалокан души индейцев Каяпо; выпуская наружу мягкий табачный дым горевших лесов Амазонии – пеленой старых колумбийских узоров, танцующих кружевом просроченного молока в сжатых частицах воздуха; редизайном IIWW… выедая старый войлок из этих футуристических стен; и, колокола опустевшего католического собора за этими пластмассовыми окнами, звонили Sanctus, оплакивая психею умирающего мира; corpus debile мира …
Бог поцеловал меня в лоб, так, как целует просвещенный садху лежащего на погребальном гхате околокриминального сикха, выводя на моих искусственных венах многослойный код из жидкой пластмассы: CRYVKILLJEWS; и эротичное эхо Годивы, грациозно скакало на лошади, обнаженное, по улицам Ковентри, в ситце своего благочестия, во власти инстаграма, под транквилизаторами …
Кукурузный Хрущев, размером с ресничного геккона бананоеда, сидевший в челюсти кита, в углу комнаты, вскрывал свою пережатую жгутом трахею непальским ножом кукри, и воскресал – вновь, там – оловянным солдатом терракотовой армии, отрешенно бросая в пространство:
– Все, что ты знаешь, создала ложь, Гийом. Что нужно сделать, чтобы изменить мир, где тебе будет ок? Все – это тотальная ебля трупов, моральное разложение общества …
Он страдал эпилепсией – мучительно долго и довольно давно… с отвисшей нижней губой и гноящимися глазами; пугливо выглядывал из консервированной банки томатного супа «Кэмпбелл», напевая забытую роялистскую песенку; безразлично отводя глаза, с казавшимися замедленными движениями, смотря куда-то вдаль невидимыми глазами …
Я любил писать письма, «катал» по нескольку штук в день: Дэвиду Берковицу; Джеффри Дамеру и Майклу Райану… «До востребования», тюрьма Аттика, Нью-Йорк; и Грете Тунберг, в Стокгольм; довольно редкое качество для людей XXI века… Почти всегда заканчивая свои постироничные трехстишья своей фирменной подписью:
