Институт полностью

Люк, ты должен избавиться от этой записки, как только прочтёшь её. Тебя будто Бог послал, как последний шанс исправить некоторые мои ошибки. Я поговорила с Лиа Финк из Берлингтона. Всё, что ты сказал, было правдой, и с моими деньгами всё будет хорошо. Но не всё хорошо со мной — болит спина. НО теперь, когда $$$ в безопасности, я в плюсе. Смогу передать их сыну, чтобы он поступил в колледж. Он никогда не узнает, что они от меня — я так хочу. Я перед тобой в долгу!! Люк, ты должен выбраться отсюда. Скоро тебя переведут в Заднюю Половину. Ты розовый и когда тесты закончатся, у тебя будет не больше 3-х дней. Я хотела бы кое-что дать тебе и рассказать много всего важного, но не знаю, как — разве что возле ледогенератора, но мы слишком часто бываем там. Не важно, что будет со мной, но я не хочу, чтобы ты утратил свой единственный шанс. Я бы хотела не делать того, что делала, или никогда не появляться в этом месте. Я думала о ребёнке, которого бросила, но это не оправдание. Теперь уже поздно. Я хотела бы поговорить где-то ещё, а не возле ледогенератора, но это рискованно.

ПОЖАЛУЙСТА, избавься от этой записки, Люк, и БУДЬ ОСТОРОЖЕН — не ради меня, моя жизнь скоро закончится, но ради себя.

СПАСИБО ЗА ПОМОЩЬ.

Морин А.

Итак, Морин была доносчиком, выслушивала детей в якобы безопасных местах, а потом бежала докладывать Сигсби (или Стакхаусу) те крохи информации, которые ей прошептали на ухо. Она могла быть не единственной; двое дружелюбных санитаров, Джо и Хадад, тоже могли быть доносчиками. В июле Люк возненавидел бы её за это, но сейчас был не июль, и он стал гораздо старше.

Он прошёл в ванную и бросил записку Морин в унитаз, попутно спуская штаны, как раньше поступил с запиской Калиши. Кажется, будто это было сто лет назад.

10

Днём Стиви Уиппл затеял игру в вышибалы. Большинство детей участвовали, но Люк отказался. Он взял из шкафа шахматную доску (в память о Ники) и воспроизвёл матч, который многие считают лучшим в истории: Яков Эстрин против Ганса Берлингера, Копенгаген, 1965 год. Классический, сорок два хода. Он ходил вперёд-назад, чёрной-белой, чёрной-белой — почти машинально, пока обдумывал записку Морин.

Ему была невыносима сама мысль, что Морин стучит, но Люк понимал её мотивы. Здесь были и другие люди, сохранившие хоть какие-то остатки порядочности, но работа в таком месте разрушала их моральный компас. Зная это или нет, но они были обречены. Морин, вероятно, тоже. Сейчас важно было только одно: действительно ли она знает, как ему выбраться отсюда. Для этого она должна передать ему информацию, не вызывая подозрений у миссис Сигсби и этого мужика, Стакхауса (по имени Тревор). А ещё отсюда вытекал вопрос: можно ли ей доверять? Люк думал, что можно. Не потому, что он помог ей в трудную минуту, но потому, что в записке читалось отчаяние, чувства женщины, решившей поставить все свои фишки на один оборот колеса. К тому же, какой у него был выбор?

Эйвери тоже играл в вышибалы, бегая внутри круга, и кто-то попал ему мячом прямо по лицу. Он сел и начал плакать. Стиви Уиппл помог ему подняться и осмотрел нос.

— Крови нет, всё в порядке. Можешь пока пойти посидеть с Люком.

— В смысле, выйти из игры, — сказал хныча Эйвери. — Я в порядке. Могу продолж…

— Эйвери! — позвал Люк. Он показал пару жетонов. — Хочешь крекеров с арахисовым маслом и колы?

Эйвери побежал к нему, забыв об ушибленном лице.

— Конечно!

Они зашли в столовую. Эйвери опустил жетон в автомат, и когда наклонился, чтобы достать упаковку из лотка, Люк наклонился вместе с ним и прошептал ему в ухо:

— Хочешь помочь мне выбраться отсюда?

Эйвери протянул ему упаковку «Набс».

— Хочешь? — А в сознании Люка вспыхнуло и погасло: «Как?»

— Возьму один, остальное тебе, — сказал Люк и в ответ послал три слова: «Скажу сегодня ночью».