Я хочу, чтобы мы здесь были одни. Я мог бы приблизиться и прикоснуться к ней. Может быть, поцеловать её. Может, что-то большее.
Я определённо хочу больше, чем просто её поцеловать. Я постоянно об этом думаю после того, как мы плавали в реке Юба. Воспоминания, её тело, влажное, сверкающее на солнце, так изящно скользящее в воде, преследуют меня. Просто я не знаю, хотела ли она когда-нибудь, чтобы я поцеловал её или прикоснулся к ней. Но больше всего я не хочу спугнуть её. Я хочу удерживать её поблизости, чтобы узнать получше, и тогда наши отношения плавно стали бы чем-то бóльшим.
– Куда уехали твои родители?
– Не знаю. У мамы сдали нервы и она сбежала, а папа поехал её искать.
– Так что ты не знаешь, когда он вернётся?
Она отрицательно качает головой, я не могу разгадать выражение её лица.
– Он тебе не писал, не звонил?
– Телефоны – это не для него.
– Слишком удобно?
– Вроде того. – Она поднимает камень и взвешивает его на ладони. – Он хочет посмотреть, как мы выживем без его помощи.
– Выживете после чего?
– После чего-нибудь. После всего.
– После Армагеддона что ли?
В ответ она улыбается, но взгляд при этом остаётся мрачным.
– Наверно.
– Твой отец сурвивалист?
– Он предпочитает называть себя подготовленцем.
– Кем?
– Человеком, который готовится к худшему. Мне кажется, что у сурвивализма теперь какой-то слишком негативный оттенок.
– Так вот почему ты охотишься и живёшь на отшибе?
– Ты тоже живёшь на отшибе.
– Я живу в духовном центре, мама была одним из его основателей. Они решили купить эти земли, потому что тут красиво, дёшево и они думали, что само место вдохновляет на духовное созерцание.
Я говорю это, стараясь звучать менее пафосно, но Николь серьёзно кивает, смотря прямо перед собой.
– Цели папиного плана – превратить дом в автономную крепость. Он даже убежище собирается построить.
– На случай ядерной войны?
– На случай любой катастрофы.
– Ты веришь, что это всё пригодится?
Она пожимает плечами.
– Все мы когда-нибудь умрём, верно?
– Большинство из нас к тому времени будут лежать с восковыми лицами в кровати, доживая старость.
– А зомби будут карабкаться в окно.
Я смеюсь и оглядываюсь на неё посмотреть, шутит ли она. Она иронично улыбается.
– Так твой отец научил тебя, как выживать в диких условиях? Это достаточно полезно, так ведь?
– Ну да. То есть так и есть, но это тяжелее, чем я думала. Я чувствую себя безнадёжно тупой, когда дом неумолимо разваливается.
– Дом разваливался и до твоего приезда, так что ты никакого вреда не нанесла.
– Спасибо, утешил.
– Я умею обращаться с гвоздями и молотком, если хочешь, могу помочь с ремонтом.
Она с недоверием смотрит на меня.
– Почему ты хочешь помочь?
– Почему бы нет?
Она молчит.
– Мне тоже нужна ещё одна пара рук, чтобы помочь на стройке дома на дереве. Может, мы могли бы совершить обмен услугами.
– Может быть.
– Ты не против, если я приду завтра и посмотрю, в чём у тебя дело?
Она пожимает плечами.
– Только, если ты хочешь.
Я вижу, как в озере ребята брызгаются, визжат и смеются, устраивая бои мальчиков против девочек. Лоурель будто чувствует, что на неё смотрят, и оборачивается на нас, в выражении её лица что-то меняется. Её губы всё ещё улыбаются, а глаза – уже нет.
Николь, должно быть, тоже заметила это, потому что она спрашивает:
– Вы с Лоурель встречались когда-то?
– Нет. Мы только друзья, – говорю я, соображая, как деликатно описать все наши запутанные отношения.
– Мне кажется, что я ей не нравлюсь.
– Ага, я не в курсе. Но, если от этого станет понятнее, она немного жадная до вещей, которые ей не принадлежат.
– То есть, вы никогда не гуляли под ручку или что-то ещё?
– Боже, нет. Это как ухаживать за собственной сестрой.
От одной мысли мне стало даже немного противно, но вслух я этого не сказал, чтобы она не подумала, что я извращенец.
Лоурель всем нравится. Она похожа на мою маму в миниатюре, только без серьёзных пагубных пристрастий.
– Это почти бессмысленно, – продолжаю я. – Но она ведёт себя так же, когда дело касается моей матери. Будто бы она хочет завладеть всем маминым вниманием и раздражается, когда мама хочет провести время со мной.
– Мда.
– Как я и говорил, всё очень запутанно. Она выросла без семьи. Именно поэтому, наверное, она испытывает ко мне глубочайшую привязанность, как к родному брату, и боится, что кто-то меня украдёт? Её одержимость моей мамой такого же рода.
– Хочешь теперь поплавать? – спрашивает она.
Не хочу. Я хочу поцеловать её, доказать ей, что дурацкая ревность Лоурель никак на меня не влияет, но я знаю, что сейчас неподходящее время, неподходящие условия.
Так что я беру её за руку.
– Пойдём, - говорю я. – В воду!
На следующий день я прихожу к дому девочек. Ранним утром здесь тихо и спокойно. Лишь с ветвей деревьев неподалёку, доносится щебетание птиц. Я обошёл участок, пытаясь представить, что должны испытывать две девочки-подростка, живущие одни в этом месте. Когда здесь много лет подряд никого не было, я обшарил всё, просто из любопытства. Когда-то это был уютный дом, но за ним никто не присматривал уже несколько десятков лет.
