Стирка белья – та ещё пытка, когда дома не работает водопровод, а, значит, не работает и стиральная машинка. Я стараюсь носить вещи до тех пор, пока они не становятся окончательно и бесповоротно грязными, и пытаюсь убедить Иззи поступать так же. Если ей хочется постирать что-то до того, как оно станет грязным, она должна стирать сама, таково правило.
Итак, прежде чем идти к вялотекущему ручью стирать бельё, я копаюсь в корзине в поисках того, что ещё можно носить. Выхожу из дома я рано, до дневной жары. Я тру каждую вещь – одежду или полотенце – по-отдельности, полощу их в холодной воде, мылю крошечным кусочком оливкового кастильского мыла. Наверно, это не очень полезно для экосистемы, но, когда я попробовала стирать одежду без мыла, пахла она невыносимо.
После этого я приношу все домой и развешиваю на верёвках, высохнув, одежда становится тяжёлой и будто одеревенелой.
Когда подхожу к входной двери, Иззи сидит на крыльце в тени, обмотав голову футболкой наподобие тюрбана. Cклонившись над пальцами ног, она красит их блестящим красным лаком.
Я ещё не говорила с ней после ночного нашествия крыс и, могу поспорить, что она в ещё более паршивом настроении, чем обычно, но так я этого оставить не могу. Она лентяйничает, пока я драю её грязное бельё. Я шумно роняю корзину с мокрыми вещами рядом с ней.
– Тебе надо развесить это, пока всё не покрылось плесенью.
Она на меня даже не смотрит.
– Мне некогда.
– Педикюр может подождать.
– Может быть, я займусь бельём, когда закончу с лаком.
Я хочу есть, моя футболка пропиталась потом, пока я стирала вещи, и мне не хочется разжигать печь и готовить что-то из наших бесконечных запасов овсянки. Я также не хочу есть погрызенные крысами хлопья Cheerios даже больше, чем Иззи. Но этого я ей никогда не скажу.
Хочется влепить ей пощёчину, так всё бесит.
Я слишком долго стою неподвижно, потому что она начинает на меня смотреть.
– Что?
– Займись бельём сейчас. Я пошла готовить завтрак.
– Я не буду ничего есть с кухни, где гуляли заразные крысы, так что на меня можешь не готовить.
– Ты просто избалованная мерзавка.
Мышцы её лица, безумно похожего на лицо мамы широкими скулами и тёмными линиями бровей, сводит от ярости, так напрягалось и лицо мамы в минуты гнева. От этого кажется, что оно вот-вот лопнет, как воздушный шарик.
– Я не избалованная мерзавка в отличие от тебя. Только ты постоянно ведёшь так, будто отец тебя назначил венцом вселенной.
У меня глаза на лоб полезли. Я разворачиваюсь и ухожу.
Она кидает мне в спину:
– Ты понятия не имеешь, какой он на самом деле. Хочешь знать правду об отце? Он обманщик, лгун, возможно, даже преступник.
Я моргаю. Я чувствую, как по спине стекает капля пота, и меня это приводит в такую ярость, что я едва держу себя в руках.
– О чём ты говоришь? – я резко поворачиваюсь и спрашиваю так спокойно, как только могу.
Иззи наносит последний штрих красного лака на мизинец, закрывает флакон. Она внимательно на меня смотрит.
– Отец не просто ушёл в отставку. Его заставили подать заявление, потому что кто-то обвинил его в преступлении, которое он совершил вместе с одним из своих подчинённых, его должны были отправить под трибунал.
– Только потому, что кто-то что-то сказал…
– Не без оснований сказал. Преступление было. Точно. А он отделался отставкой вместо того, чтобы сесть за решётку, потому что у военного суда не было достаточно доказательств.
– Откуда ты всё это знаешь?
– Неважно, как я это узнала.
– В таком случае, я тебе не верю. Ты всё выдумываешь, чтобы меня одурачить.
– Мама с папой ругались по этому поводу последние несколько месяцев. Если бы ты не бегала с высунутым языком за папой, ты, наверно, заметила бы, что старина папаша – тот ещё двуличный подонок.
Я вдруг почувствовала, как у меня душа ушла в пятки.
– Я тебе не верю, – повторяю я. Но на самом деле я и себе не верю.
– Потому что ты идиотка. Мама согласилась приехать сюда только, чтобы избежать того скандала. Но когда она приехала сюда и увидела эту дыру, она смылась.
– Прекрати! Не хочу слушать твои бредни.
Мне хочется избавиться от жары и от Иззи. Я поднимаюсь по ступеням в дом, обходя сестру, но она идёт за мной. А когда я беру из холодильника кувшин, наливаю себе стакан воды и оборачиваюсь, она всё ещё рядом, ждёт, что я отвечу.
– Папа даже не может оправдаться, потому что его здесь нет, – говорю я. – Нам не следует об этом разговаривать. Если то, что ты сказала, правда, тогда ты можешь лично это узнать у него, когда он вернётся.
– Он лжец, Ники! Не доходит? Он не собирается так запросто признаться в своих ошибках, потому что это не вписывается в ложную картину мира, которую он нам пытается внушить.
Мои глаза наполняются слезами, но я не собираюсь плакать перед Иззи. Я пью воду и ставлю стакан рядом с раковиной.
Хочется верить, что папа не такой, каким она его описывает. Хочется верить, что он не стал бы обманывать нас и он не мошенник. Я убеждаю себя в этом, а между тем начинаю осознавать, что Иззи – единственный человек здесь, который не врет сам себе.
