Пацаны куражились, и он снисходительно смотрел на озорство. Они тушили бычки о сфинксов, взбирались на львов и с упоением слушали его байки.
– Большевики устроили переворот в Питере только с одной целью – жить в хоромах дворян и шиковать в трактирах вместо буржуев! – Как доказательство Зиня показывал шпане усадьбы и дворцы, в которых после революции жили партийные лидеры и приближенные к ним писатели, поэты и танцовщицы. – Все они любили шик! Есенин вон даже повесился в «Англетере»! А Горький, читали «Мать»? Хотя откуда вам знать. Корчил из себя пролетарского писателя, а сам до революции предпочитал итальянский остров Капри, водил дружбу с Шаляпиным, который пел исключительно для буржуев, а после революции отжал в Крыму бывшую дачу генерала Раевского, Тессели. Кто был ничем – тот станет всем! Так в их «Интернационале» у них и пелось. У кого власть, тот и жирует. А народ обманывают тем, что выступили против несправедливости! Значит, справедливость – это взять то, что наше! А наше – всё!
– Наше – всё! – ликовали юные члены банды. Но на всякий случай поинтересовались: – А если старшие скажут с ними делиться?
– Мамонты в зоологическом музее, в Южном пакгаузе биржи им место, а не на улице! Их время кончилось! Они будут нам мешать, это понятно. Но мы будем вооружены!
– И очень опасны! – добавили малолетки.
– Очень, очень опасны!
Бесстрашие, когда рядом нет никаких угроз, всегда разрастается вширь. Зиня за время распития пива у статуй успел вкратце и в самых радужных тонах обрисовать перспективы развития и процветания банды. В рамках «реализуемой программы» он упомянул, что Васильевский остров пора «брать в свои руки», хотя бы в промежутке от Кунсткамеры и Дворцового моста до моста Биржевого. Ну, в крайнем случае от одной ростральной колонны до другой, а потом, когда банда разрастется, то вытеснит конкурирующие районные банды желательно до Академии наук и сфинксов на Университетской набережной.
Вскоре к сборищу присоединилась великолепная гостья Ленинграда из Пензы, восемнадцатилетняя Маргоша, приехавшая за высшим образованием в Северную столицу. Зиновию Марго нравилась. Она была эрудированна и начитанна, интересовалась историей и географией и мечтала стать таксидермистом.
– Это еще что за профессия? – недоумевали пацаны.
– Чучела делать хочет! – ответил Зиня любопытным, когда они спросили о его новой пассии.
– Главное, чтоб не из нас!
Они гоготали, вспомнив при девушке эту шутку. Зиня любовался ее ответной улыбкой. Он полагал, что Ритуля к нему тоже «неровно дышит». Этот самообман был продиктован невиданным по его тогдашним меркам кушем в триста рублей, который банда сорвала на последней «домушной краже» Этих денег было вполне достаточно, чтобы удивить провинциальную Маргариту и покорить ее неискушенное сердце. Так считал Зиновий.
Отчасти пыль в глаза Зиня действительно пустил, пригласив Маргошу в ресторан у Исаакиевского собора, куда намеревался отвести сразу после встречи с пацанами. Вторым пунктом развлекательной программы явился номер в историческом отеле «Англетер» – филиале «Астории», который Зиновий категорически не желал именовать гостиницей «Ленинградской». Но это уже после бокала «Советского шампанского» и закуски в виде бутербродов с красной икрой!
Маргошу действительно приглашение в ресторан подкупило. Но больше по причине судорожного поиска жилья подешевле или съема его за чужие деньги – выделенные родителями на проживание в Ленинграде средства она потратила на косметику и новые духи. В Ленинграде ей нужно было решить задачу максимум – поступить в престижный вуз, ну или зацепиться попроще и найти вариант с необременительной работой и заочным обучением в техникуме. Тут без богатенького ухажера, будь то отпрыск из семьи партийного функционера или какой-нибудь не сильно старый профессор, не обойтись.
Утилитарные смыслы в момент, когда компания веселилась на мосту, улетучились на время. Ей было весело, вела она себя задорно и непринужденно, не играя.
Она поздравила Зиню с днем рождения и извинилась, что пришла без подарка. Невзначай Марго заметила, что из четырех скульптурных композиций ребята выбрали самую мрачную, а именно ту, которая символизирует победу стихии над человеком, а не наоборот.
И действительно. Три оставшиеся без внимания празднующей ватаги скульптурных пары провозглашали укрощение человеком стихий: конь, идущий с юношей, юноша, берущий коня за уздцы, и юноша, осаживающий коня.
– А кто сказал, что я юноша, а не конь? – отшутился Зиновий, и все заржали как кони. – Я и есть стихия, революция, бунт. А поверженный юноша под копытами – это тот, кто со мной поспорил! Ладно, братва, мы с Марго по делам!
«Хрусты» Зиня не считал. Краденое удачно сбагрили барыгам. Он показал Марго Ленинград – золотокрылых грифонов на однопролетном Банковском мосту, перекинутом через Грибоедовский канал. К вечеру гребешки на львиных шеях, что держали круглые фонари, зажглись в аккурат в тот самый момент, когда Зиня вручил Марго неожиданно оказавшийся в его руках букет.
