Медицинское освидетельствование показало лишь попытку нанесения легких телесных повреждений – царапина на шее не имела ничего общего с повреждением детородных органов. Даже превратившиеся в «сексотов» малолетние подельники Зини в один голос заявили, что Марго – «давалка» по желанию. Свидетелей попытки изнасилования не нашли. Так что с Зиновия Година это обвинение сняли.
Но шлейф и перешептывания остались. Слухи соседей не опасны. А вот ярлычок, который дают обитатели казематов с языками без костей – прямой повод для «предъяв» от маститых уркаганов к первоходу. Пойди докажи, что ты никого не насиловал… Прицепятся – не отцепишь! Человек человеку волк…
Сам по себе факт следствия по подобному «щепетильному» делу был чреват недоброжелательным приемом при входе в «хату». И не к таким вещам придирались. Двадцатилетний арестант к тому же был смазлив и пухлогуб.
Мало было правильно войти и представиться, мало было произнести уважительное «Вечер в хату!», ибо зона делит время на дневное правление – «кумовское», и ночное – «воровское». Мало было знать неписаные ответы на зэковские поклоны и отвечать заученное на пересылках «Час в радость, чифирь в сладость». Все это штампы и клише. Они не работают, если нет у человека истории и нет поддержки. Ты входишь один и ты сам за себя. Если ты молод и «первоход», то отсканируют и оценят тебя в первые минуты, определят «шконку» во вторую, а статус – в третью.
Статья 117 действующего на тот момент УК СССР от 1960 года сулила проблемы еще до суда, в изоляторе. До этапа Зиновий, в случае осуждения по этому преступлению, мог бы и не дотянуть. А в зоне «опустить» смазливого юнца вызвалось бы немало охотников. Кто ради «прикола», кто для утверждения власти, а кто и вследствие латентного гомосексуализма. И таких хватало. Извращенец, облеченный властью, пусть даже криминальной, зачастую пользуется понятиями, чтобы обзавестись «женушкой».
Для Година в этом смысле вроде бы все обернулось удачно, но не совсем. Попытки сломать юношу присутствовали. Злодеи на его пути объявились, не запылились.
А тут еще прозвище «Жарко», производное от фамилии отчима. Заточенный на похабщину мозг мог превратить даже заурядную кликуху в предмет насмешек. К «погонялу» в зоне и прицепились. Чего мудрствовать лукаво. Что на поверхности – то и используют недалекие умы, которым делать особо нечего, да и не могут, а кушать хочется от пуза.
– Как тебя угораздило кликуху такую получить? Тебя чо, жарил кто? Или ты кого снасильничал? Тут голубки в клюве принесли, что ты, красавчик, девчушку прям на мосту хотел оприходовать, душил вроде? Маньячелло, что ли? – спросил кряхтящим голосом «наседка», предварительно спрыгнув с верхней нары и присев к Зиновию без разрешения.
Шнырь самого мелкого полета получил от утверждающегося в положении блатного по кличке Гоблин задание приструнить «малого» в начале ходки, чтоб прощупать при этом не его, а силу пахана.
– Колись… – мягким голосом обволакивал шнырь, ласково коснувшись волос Зини, намекая, что тот ему нравится, при этом показывая людям, что не пидорас, а проверяет на нутро молчуна-первохода.
Гоблин, имевший претензии к смотрящему барака Кузьмичу, за то, что тот не позволял издеваться над первоходами и слабаками ради удовольствия, внимательно смотрел за развитием разговора своего шныря и новичка.
«Колоться» было нечему. Но соседство Зиня посчитал обременительным. Долго не размышляя, Годин отправил шныря в нокаут. ДПНК – дежурный помощник начальника караула, прибывший на звук крика и падения, оценил происшествие как ЧП. Шныря со свернутой челюстью определили в «больничку», а нарушителя распорядка в карцер.
Гоблин получил повод для предъявы и ждал возвращения Жарика, как он его называл, с нетерпением. Тот был по всем раскладам не прав: не ответил на вопрос хоть и шнырю, но не опущенному, а вполне себе добропорядочному арестанту, отвечавшему в СИЗО за «дорогу» – тюремную почту, а теперь являющемуся его личной шестеркой.
По сути, первоход вырубил адъютанта, денщика, дворецкого Гоблина. Тот метил на место туберкулезного Кузьмича и, конечно, не мог стерпеть унижения. Удар в челюсть шнырю был пощечиной Гоблину, мало ли, может, он послал свою «торпеду» с вопросами.
Зона ждала развязки и застыла в ожидании расклада. Гоблин ходил из угла в угол, специально толкая всех, кто подворачивался. Кузьмич же только кашлял. Он лежал в своей каморке в дальней части разделенного стеной на две части барака, изображая отрешенность и безразличие.
Зиня возвращался из «шизо» с серыми стенами, покрытыми бугристой штукатуркой, размером два на три метра, истощенный, словно после лыжного марафона. Врагу не пожелаешь постоянного электрического света, да еще от неисправной, трещащей словно цикада, лампочки, справления нужды в напольный унитаз без работающего слива и пристегнутых к стене нар, которые опускались строго по распорядку и по часам. Ни выспаться, ни присесть, ни даже подумать…
