Он сидит еще несколько минут, подпирая кулаком щеку, смотрит в экран и слушает музыку с Лениной страницы. Песня действительно красивая и немного отчаянная. Илья снова проверил чат в надежде, что там появилось поздравление с днем рождения. Но Лена не в сети. По инерции проверяет альбом с ее сохраненками – но он давно не обновлялся. Последняя картинка в альбоме – скрин с леди Димитреску из новой игры
Никита позвонил ему сам – в седьмом часу вечера. Илья как раз закончил работать, вышел из дома и ждал такси под козырьком подъезда. Пристегнувшись на заднем сиденье, Илья достал телефон, чтобы зайти в «Твиттер», и увидел бесшумный входящий.
– Никита?
– Илья, привет! Как я рад. Блин, как я рад.
Голос Никиты звучал необычно, но все же нормально. Да, немного взволнованно, немного грустно. Однако интонации адекватные, спокойные. Никита точно в себе.
– Привет, ну как ты там? Вам телефоны выдали?
– Да, еще вчера! Но вчера я маме звонил. Тут все строго: один человек – один звонок в день. У нас две минуты есть.
О чем говорят с человеком, который очнулся от глубокого безумия?
– Как ты? – Илья повторил свой вопрос. Коротко, неловко.
– Знаешь, честно, бывало получше. Но жить можно, живу. Спать, правда, охота все время. И еда, конечно, просто ужас. Спасибо тебе за передачу, особенно за помидорки, я о них мечтал.
– Да не за что, Ник. А раскраску-то заценил?
– Ну так. Покрасил немного. У меня как-то концентрации не хватает долго раскрашивать. Не знаю. В сон сразу клонит. Но спасибо, что позаботился. И письмо ты мне такое хорошее написал. Спасибо. Прости меня. Я тебе столько говна сделал. Вел себя как урод. А по факту…
– Ой, Никита, забей, проехали. Я не обижаюсь. Сейчас-то как твоя кукуха? На месте?
– Нормально.
– Ну и все тогда.
Молчание.
– Никит, тебе больничный-то дадут? Ты потом работать сможешь?
Молчание.
– Алло, Никита?
В трубке раздалась возня.
– Илья, тут параллельно еще один человек говорит по телефону, я плохо тебя слышу. Мы в кабинете у медсестры сидим все, она выдает телефоны.
– Когда тебя выпустят, что говорят?
– Не знаю, пока ничего. Мама моя приедет на днях. Она должна тебе написать.
Илья замялся.
– Она что, прямо сюда приедет?
Не хотелось бы.
– Нет, ты чего. Она же знает, что ты у меня живешь. В отеле остановится. Она на пару дней всего, у нее работа. Хочет с врачом с глазу на глаз переговорить. Думаю, обсудят как раз, сколько меня еще планируют тут держать.
– Я…
Илья хотел сказать, что завтра может приехать и принести еще помидорок. Хотел спросить, что еще захватить: может, есть что-то конкретное, о чем Никита мечтает. Хотел сказать, что ему стыдно, ведь в письме он написал, что попробует дозвониться в отделение, но так и не попробовал – звонить в учреждения и разговаривать с незнакомыми властными людьми невыносимо. Но Никита перебил:
– Все, время вышло. Я кладу трубку. Илья, пока, спасибо тебе!
Такси привезло Илью в бар, который он нашел в подборке «Афиши». Конечно, идти в бар одному казалось неприличным: в какой-то передаче, кажется, еще в детстве, он услышал, что если человек выпивает один – это уже алкоголизм. Долгое время Илья разрешал себе пить в одиночестве только по большим праздникам: на ДР, как сегодня, или на Новый год. Но праздник – это состояние души, праздник можно устроить когда угодно. И Илья все-таки начал время от времени накатывать баночку или две пива – заедая хрустящим арахисом в глазури (вкус холодца с хреном).
Отец выпивал по стопарю водки каждую субботу, когда мать подавала на ужин жирные запеченные куриные ножки с кетчунезом и нарезанную кругляшами картошку, которую так вкусно было есть с юшкой от овощного салата. Мать ругалась, называла отца алкашом. Отец говорил, что все под контролем. Отшучивался: курица такая жирная, что водка помогает расщеплять жиры и усваивать ее в желудке, а заодно и улучшает настроение, которое мать всегда ему портит. От стопарика отец смелел, становился говорливее. Довольный, как кот, он раскидывался в кресле – и еще более мягким казался его живот, и даже щетина на его щеках казалась мягкой, серебристой, как сосновые иголочки зимой. Илья любил субботы. После ужина отец подзывал его к себе и предлагал сыграть в дурака. Мать он тоже приглашал, но та всегда отказывалась. Если Илья обыгрывал отца в карты, он получал двести рублей, а если проигрывал, то щелбан – но отец ставил не больно.
