— Если пока и нет, то это ненадолго. Я заметил, что в твоем новом доме есть помещения, предназначенные под склад.
— Ну, свободное место никогда не помешает, — говорит Доррин, не желая объяснять, что склад предназначается для Лидрал. — Но становиться купцом я не собираюсь.
У него и впрямь нет ни малейшего намерения заниматься торговлей.
— Неважно, — Джаслот улыбается и встает. — Так или иначе, мы надеемся на твою помощь. Зима нынче холодная, но мне впервые в жизни хочется, чтобы она тянулась подольше. Грустно, когда приходится бояться весны и надеяться на долгую стужу. Всего доброго, мастер Доррин.
— Свет... — бормочет Пергун после долгого глотка пива. — Этот расфуфыренный щеголь говорил с тобой так... так, будто ты более важная шишка, чем он сам. Да кто же ты все-таки такой, Доррин?
— Я — это я. Иногда кузнец, иногда целитель, а иногда... иногда и сам не пойму. Ладно, мне пора иди.
— А я еще посижу немного, пиво допью, и вообще... — тянет Пергун. — Куда мне идти? У Хеммила холоднее, чем в леднике. У Геббы, — он указывает пальцем на рыжебородого малого, играющего в углу в кости, — есть повозка. Он меня подбросит.
Пергун берет кружку и направляется в тот угол, где идет игра.
Сев в седло, Доррин едет по раскисшему снегу к мосту, присматриваясь к ближайшим домам. Еще не поздно, однако почти все окна темны, а если где и есть свет, то тусклый, какой может давать единственная свеча или плошка. Да и дым, несмотря на холод, поднимается лишь из немногих труб.
Цена на пиво выросла вдвое. Холодно и темно, однако люди почти не зажигают ни очагов, ни ламп. И при этом Джаслот молится о долгой зиме.
За мостом дорога схвачена морозцем, а сугробы по обе ее стороны высотой чуть ли не по пояс. А вот огней в придорожных домах так же мало.
Подъезжая к холму, откуда начинается подъем к его дому, юноша ежится при мысли о том, скольких людей в Спидларе погубит долгая, холодная зима... и ранняя весна.
Доррин идет по тропке, которую проложил в снегу между своим домом и домом Риллы. Утром опять шел снег, и сейчас ветерок гонит поземку поверх утоптанного наста. Над головой нависают тяжелые серые тучи, однако нового снегопада пока не предвидится.
Юноша оглядывается на кузницу — предполагается, что Ваос мастерит там сейчас полку для инструментов — и улавливает над дымоходом дрожь подогретого воздуха. Стало быть, огонь разожжен.
У Риллы все как обычно. Какая-то толстая старуха с покрытым красными пятнами одутловатым лицом заходится в надрывном кашле, а когда приступ кончается, пытается отдышаться и хрипит, словно вместо легких у нее неотрегулированные мехи. Человека, сгорбившегося рядом с очагом, бьет озноб, хотя он находится вблизи огня и кутается в несколько рваных одеял.
Эти люди Доррину незнакомы, а вот стоящих в углу худенькую женщину и ребенка он узнает прежде, чем Фриза успевает спросить:
— А сегодня ты покажешь лошадку?
Девочка делает шаг ему навстречу, продолжая одной ручонкой держаться за линялые брюки матери. Мерга одета в пастушью овчину, такую же как у дочери, но более вытертую и рваную. Лицо ее кажется еще более изможденным и печальным, чем обычно, однако следов побоев ни у нее, ни у ребенка нет. Женщина смотрит в дощатый пол, стараясь не встречаться с Доррином взглядом.
— Выпей-ка вот это, — говорит между тем Рилла толстухе.
— Фу, как гадко воняет, — кривится та.
— Ты часом не хочешь выхаркать свои легкие? — урезонивает ее целительница.
Рилла подходит к Доррину и, покосившись на Мергу с Фризой, говорит:
— В последний снегопад Герхальм ушел из дому, а вчера Асавах нашел его тело.
— Но почему? Неужели он ушел навстречу бурану только потому, что потерял возможность бить свою жену? — тихо, чтобы никто не услышал, спрашивает юноша.
— Герхальм работал, когда ему было велено, делал только то, что ему велели, и получал ту плату, какую хозяин считал справедливой. Он зависел от погоды, от урожая, от настроения хозяина, от всего...
— Ты хочешь сказать, что этот малый был не властен над собой и в его воле находились только его жена и ребенок. А когда и погода, и урожай, и, соответственно, настроение хозяина стали такими, что хуже некуда, а я отнял у него возможность помыкать близкими, ему больше не захотелось жить?
Рилла кивает.
— Беда в том, что Мерге теперь некуда податься. Она не настолько крепка, чтобы работать в поле.
— Тьма! — восклицает Доррин, понимая, что матери и ребенку грозит голодная смерть. — Что же делать?
— Вообще-то мне говорили, что Мерга неплохо готовит и могла бы стать кухаркой. Она и была в услужении, пока не понесла от Герхальма.
— Я просто не... — сокрушенно бормочет Доррин. — Попробую что-нибудь придумать. Только вот...
Его прерывает громкий, настойчивый стук. Старая целительница подходит к двери и впускает плотного мужчину в длинном плаще из синей шерсти.
— Могу я видеть целителя, господина Доррина? — спрашивает он, снимая свою шляпу затянутыми в кожаные перчатки руками.
— Это он, — отвечает Рилла, указывая на юношу.
— Мастер Доррин? — обращается к нему мужчина, не глядя на остальных присутствующих.
— Да, это я.
