— Чем больше я думаю об этом, отец, тем яснее мне становится, что я предпочел бы стать кузнецом или столяром. Эти люди делают настоящие, полезные вещи. Или целитель — он помогает больным. Им дано видеть плоды своих трудов, и я стремлюсь к тому же. У меня нет ни малейшего желания провести всю жизнь наблюдая и созерцая, мне хочется создавать. Создавать самому.
— Иногда наблюдение позволяет спасти много жизней. Вспомни хотя бы прошлогоднюю бурю...
— Отец... Предания гласят, будто Креслин мог вызывать шторм. Почему же мы не...
— Доррин, мы уже обсуждали с тобой этот вопрос. Вызванная магом буря неминуемо изменит погоду по всему миру, а в результате Отшельничий может вновь превратиться в пустыню. Когда Основатели изменили мир, это стоило жизни тысячам людей, да и сами они едва не погибли. А случись такое теперь, последствия были бы еще хуже. Гораздо хуже, даже появись у нас столь же могучий Черный, каким был Креслин. Впрочем, это маловероятно, если учитывать законы Равновесия.
— Но почему?
— И это я тебе уже говорил. Потому, что людей в мире стало больше. Потому, что все взаимосвязано и одно соотносится с другим. И потому, что в наши дни мир гармоничнее.
Глядя на серьезное лицо отца, Доррин молча поджимает губы.
— Я собираюсь помочь твоей матушке с обедом. Ты не знаешь, где Кил?
— Ага. На берегу.
— Будь добр, приведи его.
— Как скажешь.
Кивнув, Доррин встает, пересекает лужайку и, с легкостью удерживая равновесие, спешит дальше по узкому каменному бордюру. Шаги его точны, как точна речь и аккуратно платье.
Проводив сына взглядом, маг тоже встает и направляется в сторону кухни.
— Не знаю, сколько на это уйдет времени, Джеслек, но ты можешь рассчитывать стать Высшим Магом лишь тогда, когда докажешь, что именно ты и есть тот самый великий герой с белым мечом.
— Полагаю, для этого мне пришлось бы вздыбить горы вдоль Аналерианского побережья. Ты имеешь в виду нечто подобное, Стирол?
— Полагаю, это было бы не лишним, — насмешливо откликается человек в белом с амулетом на шее.
— Сам ведь знаешь, такое вполне возможно. Особенно принимая во внимание, сколько гармонии привнесено в мир Отшельничьим за последние века.
Комнату омывают лучи солнца; его свет пылает в глазах Джеслека.
— В тот день, когда ты совершишь это, я передам тебе амулет, — Стирол смеется, и смех его холоднее кружащего в зимних небесах над Фэрхэвеном студеного ветра.
— Я серьезно. Ты должен знать, тут вопрос не в одной только силе. Дело касается высвобождения укорененных в земле глубинных гармонических связей.
— Правда, есть некоторое условие.
— Какое еще условие?
— Ты должен сохранить великую дорогу и сам стоять среди своих гор, когда будешь их вздымать.
— Я так понимаю, мне следует быть поосторожнее, — хмыкает Джеслек.
— Просто прояви благоразумие. Кому нужен Высший Маг, неспособный совладать с им же высвобожденным хаосом? Пример тому — злосчастный Дженред.
— Ой, только избавь меня от поучений!
— Ладно, ладно... Вы, молодые, не нуждаетесь в притчах и преданиях, потому как считаете, будто с вашим рождением мир стал другим и все прежнее безнадежно устарело.
Джеслек хмурится, но кивает.
— Ну так что, мне приступать?
— Разумеется, дорогой Джеслек. Только прошу, когда ты решишь поднять-таки свои горы, не забудь известить меня.
— Уж будь спокоен. Я хочу, чтобы ты ничего не пропустил.
— Проклятье, Доррин! — взяв щипцами короткий, еще сохраняющий желтовато-коричневый цвет, но уже начинающий приобретать черноватый блеск железный брусок, кузнец кладет его на кирпичный очаг рядом с наковальней.
Румянец стыда заливает и без того раскрасневшееся в жару кузни мальчишеское лицо.
— Прости, Хегл.
— Из извинений, малец, ничего путного не выкуешь. Видишь, теперь у меня имеется кусок черно-гармонизированной стали, который решительно ни на что не пригоден. Его ни к чему не приспособишь и даже расплавить можно только в чародейском горниле. Тьма, ты привносишь слишком много гармонии во все, с чем имеешь дело. Сам Найлан вряд ли выделывал такие трюки! Скажи хоть, о чем ты при этом думал?
— О том, что у тебя выйдет, когда ты закончишь работу.
— Ну вот что, — говорит кузнец, покачав головой. — Закончу-ка я тут без тебя. А за тобой, когда придет время, пошлю Кадару.
Доррин поворачивается и направляется к дверям — их держат открытыми, чтобы кузница проветривалась. Кузнец берет щипцами новую полосу железа и подносит к горну.
Губы рыжеволосого паренька побелели, так сильно он сжал их. Он еле-еле уговорил отца позволить ему проводить время в кузнице, и вот, пожалуйста, — Хегл его выставляет!
Выйдя наружу, Доррин первым делом направляется к умывальне, где прохладной водой смывает с лица и жар кузницы, и краску смущения. Попив из крана, он переводит взгляд на сад. Бордюры из серого камня разбивают посадки разноцветных трав и немногочисленных пурпурных цветов бринна на аккуратные, почти правильные прямоугольники.
