— Ты, Миша, прямо атлет и краснокожий, совсем не похож на бледнолицых москвичей. По секрету скажу, — он понизил голос, — дела твои можно считать в порядочке. Перепроверка кокосовских фактов все изменила. Подвел он нас с тобой, и мы его, сукина сына, из главка уже уволили. Теперь на этот счет другие установки, — подняв указательный палец, объявил он.
— Приказ отменен? — осведомился Северцев.
— Пока еще нет, но проект нового приказа я уже подготовил. Находится у Шахова, на подписи. Смету по Сосновке я тоже подготовил, и Николай Федорович переутвердил. Так что все финансовые нарушения по дороге узаконены. Как видишь, друзья не забывают тебя!
— Зачем меня вызвали?
— Товарищ Сашин хочет тебя видеть. Подробности расскажет Николай Федорович… А у нас, брат, очередная ломка: у всех грешных, кроме министра и его заместителей, поотбирали персональные машины. Так сказать, забота о здоровье руководящих кадров: побольше моциона! — хихикнул Птицын и пошлепал ладонью по своему круглому брюшку.
Он тяжело вздохнул и без всякого перехода спросил?
— Зачем, Миша, ты обижаешь меня? Накатал заявление в ЦК на своего старого друга… Разве это хорошо?
Вошла секретарша и позвала Михаила Васильевича к Шахову.
Птицын засуетился.
— Иди, иди!.. — торопил он, мягко подталкивая Северцева в спину.
Николай Федорович расцеловал Северцева и стал расспрашивать о юге. Михаил Васильевич рассказал все, что мог вспомнить, умолчал только о главном: решил оттянуть «на потом». Шахов смеялся, вспоминал свое путешествие на Рицу, когда дороги туда еще не было и пробирались по горам где на ишаке, где пешком.
Он снял трубку и набрал номер.
— Петр Александрович, говорит Шахов. Северцев приехал, у меня. Когда сможете принять?.. Хорошо, мы выезжаем… Да, Птицын будет тоже.
— По моему вопросу? — спросил Северцев.
Разговор продолжался уже на ходу.
— Вопросов много, — неопределенно ответил Николай Федорович. И в свою очередь спросил: — О работе думал? Куда хочешь?
— Не думал еще. Сначала нужно рассчитаться со старой. А куда — мне все равно. Лишь бы не в Москве и не на Сосновке, — отрубил Северцев.
Он решил, все-таки не откладывая, рассказать Николаю Федоровичу о переменах в своей жизни… Но у выхода их ожидал Птицын с толстым портфелем в руках.
В машине Птицын дважды пытался выведать у Шахова, зачем, собственно, пригласили приехать в ЦК и его, поскольку едет сам Николай Федорович… Он был явно взволнован.
В кабинете у Сашина уже сидел Яблоков.
— Ну, вот и отлично, — поздоровавшись, сказал Сашин и попросил Северцева рассказать, что он, по зрелом размышлении, думает о своем «деле».
— Могу только повторить, — сказал Северцев, — первый и главный виновник появления так называемого «дела Северцева» — я сам: в свое время в главке именно я утвердил порочный титул и проект рудника Сосновского комбината. Приехав на место, пытался исправить собственную ошибку. За что и был наказан. Рад, что нам удалось предотвратить другую ошибку: трату миллионов рублей на осуществление теперь уже негодного проекта Сосновского рудника.
— Почему негодного? — спросил Сашин, что-то записывая на листке бумаги.
— Недавно утвержденные запасы позволяют перейти с подземных работ на открытые. Это увеличит добычу руды по меньшей мере в два с половиной раза.
Птицын почувствовал, что настало время осторожно вмешаться. Его возмущал Северцев: пробует на разговорах сделать карьеру, а работать придется другим…
— Это еще дело сомнительное, — вставил он.
— Товарищ Сашин, поверьте мне, — жарко возразил Северцев, — это реально! Правда, придется ломать рудник, ломать наши старые представления о способах горных работ, добиваться трудного… Но ведь большого!.. Ведь к этому-то и призывал всех нас Двадцатый съезд!
— Ему можно поверить, Петр Александрович, — вступился Яблоков.
Сашин постучал карандашом по стеклу, лежащему на столе.
— Кстати, о доверии, — несколько спокойнее продолжал Северцев. — Получается странная история: сорок лет нас воспитывают, на местах выросли хорошие люди, а доверия местным кадрам все меньше и меньше, любой пустяк может решать только Москва… Приказы, распоряжения, пухлые инструкции из центра просто-напросто сковывают нас, и от этого дело только страдает. Без бумажки человеку нет веры, и все потому, что перестраховщики и бюрократы щеголяют афоризмом: «Разговор к делу не пришьешь». И вот, из бумажки они сделали фетиш. Разве не парадокс: на нужное дело ты не можешь истратить тысячу рублей, если она не предусмотрена в бумажке, но обязан швырять миллионы, если они предусмотрены бумажкой. Наглядный пример — проект Сосновского рудника. О сделанном не сожалею, доведись вновь — поступил бы так же, — закончил Северцев.
Сашин усмехнулся:
— Прямо по Маяковскому: «Я волком бы выгрыз бюрократизм». Так, кажется, у него? Вы тут лишку не перегнули?..
— Анархия — мать порядка, — вздохнул Птицын.
— Я не за анархию ратую, как это легко понять, но у вас и без нее порядка не вижу, — парировал Северцев.
Сашин и Яблоков переглянулись. Сашин постучал по стеклу теперь уже ладонью. Яблоков заметил:
