Все происшедшее она примеряла к своим представлениям о супружеской жизни. Он решил уехать один — пусть едет! Пожалуй, даже следует на время расстаться. Она думала так, отдавая себе отчет в том, что дело вовсе не только в происшествии на Ахуне, что это лишь одно из возможных проявлений серьезного кризиса, который наступил в их отношениях. Кризис этот надо как можно быстрее разрешить. До сих пор ей это не удавалось… Она ни разу не дала возможности Михаилу испытать страх перед тем, что он может потерять ее! Но, в сотый раз передумывая давнее и недавнее, пытаясь понять причины, она опять и опять с горечью приходила к мысли, что, находись она все время рядом с ним, этой женщине не удалось бы стать на ее дороге! Та слишком долго была около Михаила — она помогала ему в работе, их сблизили общие интересы. А Анна, жена? Стерегла квартиру… Правда, сыну в таком возрасте очень нужна была мать. Но вряд ли ценил это Михаил. Бросив работу и став всего лишь домашней хозяйкой, она все больше отдалялась от мужа, у них общих интересов оставалось все меньше. Что же делать?.. Всегда быть вместе с Михаилом! Больше не разлучаться надолго! Если это еще не поздно… Может, как раз не следует отпускать его одного, и особенно сейчас?.. Но Анна боялась быть навязчивой…
Твердо решив было уехать куда глаза глядят, Михаил Васильевич заколебался: а куда глядят глаза?.. Он с удовольствием немедленно взялся бы за работу. Однако беда заключалась в том, что работы-то у него пока не было.
Анна уложила вещи в чемоданы, развесила на спинках стульев дорожное платье.
— Дай, пожалуйста, серебряный гривенник — бросить в море, — попросила она.
Северцев поднял на нее недоумевающий взгляд, достал из кармана монетку.
Вышли вместе. Анна пошла к берегу, Михаил Васильевич отправился звонить Шахову.
На переговорном пункте пришлось долго ждать. Охрипшая дежурная почти непрерывно кричала в трубку, вызывая едва ли не все города Советского Союза по очереди. Наконец Северцева пригласили в кабину.
Не посвящая Николая Федоровича в причины своего намерения прервать отпуск, он просто сказал, что хотел бы вернуться в Москву. Тот высказал удивление и посоветовал с возвращением не торопиться — не «пороть горячку», как он выразился: «дело» еще на перепроверке, можно смело по крайней мере полмесяца путешествовать по Черноморью, если так уж успели наскучить заядлому таежнику Сочи…
Зарядивший дождь лил и лил, когда Северцевы очутились на вокзале. Михаил Васильевич усадил Анну в вагон экспресса Сочи — Москва. Сам он, решив внять совету Шахова, уезжал поездом тбилисского направления.
Оба состава стояли рядом и отправлялись почти одновременно. Анна прошла по вагонам и открыла в коридоре окно, приходившееся напротив купе Михаила. Он подошел к своему окну.
Держалась Анна спокойно. Единственное, что позволила она себе, — в самый последний момент потребовать от Михаила честного слова, что он не вернется с дороги сюда, в Сочи. И этим проиграла еще что-то неуловимое.
Глядя ему в глаза, она с трудом выговорила:
— Прости меня, глупую бабу… — Только тут лицо ее исказилось детской гримасой в плаче.
Михаил Васильевич почувствовал, как что-то сдавило ему сердце.
Окна поплыли в разные стороны. Михаил Васильевич и Анна не сразу поняли — чей это поезд уходит, ее или его? Северцев так ничего и не успел ответить.
Куда ехал Северцев? Куда-нибудь!.. Важно было — уехать…
Электровоз тащил состав по самому берегу. На море разгулялись огромные валы. Они ударялись о волнорезы, поднимались на дыбы, и порывистый ветер рвал их пышную белую гриву, забрасывая в окна поезда вместе с каплями дождя соленые брызги. Едва отступал с шипением один разбившийся вал, как его снова поднимал и швырял на камни другой горбатый великан. Ряд за рядом они падали и вырастали снова — в гуле и грохоте.
Когда поезд нырнул в тоннель, Северцев ушел в купе. Забрезжил серый свет, и тут же открылись за окном благословенные пейзажи Абхазии. Дождь утихал, над горами, еще кое-где укрытыми снегом, маячила нежно-синяя полоса чистого неба.
Поезд останавливался на станциях, снова трогался в путь. Вскоре все за окном закрыл желто-серой стеной откос высокой горы. Еще раз налетели мрак и глухой шум тоннеля, и поезд стал замедлять ход. Проводник объявил: «Гагра». Остановка была на высоком легком мосту, перекинутом между двумя черными жерлами тоннелей, над устьем хмурого ущелья. По дну его бежала шумная речка.
Северцев высунул голову в окно. В глаза ему из-за края уходящей тучи ударило солнце. Он зажмурился. Когда открыл глаза, увидел неподалеку залитое светом море — все такое же неспокойное, в сияющих белых гребнях, в ползучих переливчатых кручах.
Он снял с полки чемодан и сошел с поезда.
По единственной улице, пересекавшей прибрежный парк, автобус привез его к подножию широкой и длинной каменной лестницы, в конце ее высилось прилепившееся к горе трехэтажное здание с огромными часами на фасаде. Крытое черепицей, оно стилем своим напоминало Северцеву виденные им на снимках швейцарские отели.
