Северцев сказал, что дела делами, но он должен знать — он требует, чтобы ему было наконец отвечено, где Валерия. После некоторого колебания Николай Федорович открыл эту тайну: Валерия у них на даче, — с Клавдией Ивановной ей легче коротать время…
Северцев хотел ехать на дачу немедленно, но Николай Федорович не согласился. Без разрешения Валерии Сергеевны это невозможно, он должен получить ее согласие. Северцев настаивал на своем, кричал в трубку что-то о вероломстве, о недопустимом вмешательстве… Николай Федорович был неумолим: только завтра он сможет назвать день.
Обидевшись на него, Михаил Васильевич решил ехать на дачу, не дожидаясь никакого разрешения. И, лишь очутившись уже на улице, вспомнил, что не знает адреса… Пришлось вернуться в опостылевший номер и все-таки опять ждать.
На другой день он не отходил от телефона. Звонок раздался только около десяти часов вечера. Голосом, доносившимся будто из подземелья, Николай Федорович назначил свидание на завтра в шесть часов вечера. Михаил Васильевич спросил адрес его дачи, Шахов никак не мог расслышать. Потом ответил, что звонит с аэродрома: провожает товарища. Вернется домой ночью. Северцев, надрываясь, кричал в трубку, чтобы узнать у Николая Федоровича, придет ли с ним завтра Валерия. Голос Шахова все время пропадал. Ответ разобрать было нельзя. Вскоре разговор прервался вовсе. Теперь для Северцева стало окончательно ясно, что Николай Федорович сознательно мешает их встрече — прячет от него Валерию и сам все эти дни от него прятался.
Что такое происходит с ними со всеми? Как можно после всего этого сохранить веру в человеческое сердце, в мужскую дружбу, в силу товарищества? Где душевная отзывчивость, так необходимая потерявшему себя человеку? Что же служит мерилом и проверкой отношений между людьми?
Северцев провел ночь, вперив открытые глаза в потолок, постель ему была жестка, и только к утру он убедил себя: Валерия придет. Иначе не может быть. Иначе просто не может быть, если мир устроен на сколько-нибудь разумных началах.
С утра Михаил Васильевич поехал за цветами. Он долго искал колхозный рынок, и наконец ему указали на новое, облицованное розовой плиткой здание. Большие, во всю стену, окна слепили глаза, отражая яркие солнечные лучи. Северцев загляделся на чешуйчатую покатую крышу, очень схожую с куполом цирка.
У здания разгружались мощные серебристые авторефрижераторы, грузовики, автофургоны.
Распахнув стеклянную дверь, Михаил Васильевич увидел строгие линии мраморных прилавков и услышал гомон людей в белых халатах, на все лады хваливших свой товар. Северцеву нужны были только цветы, но он не мог отказать себе в удовольствии хотя бы бегло осмотреть этот рынок. Поражало сплошное нагромождение ящиков и корзин различных размеров. Ласкали взор привезенные с юга корзины с красными помидорами и желтыми грушами, ящики с гроздьями бледно-розового винограда, пирамиды краснощеких яблок, зелено-белые горы лука и огурцов. Повсюду Северцев видел розовый коралл моркови, матовую белизну репы, золотистые, словно отлакированные луковицы, твердые белые кочаны, точно пушечные ядра… В мясном ряду краснели подвешенные на крюках мясные туши, около которых продавцы, словно дровосеки, взмахивали блестящими топорами. Нужно было торопиться, и Северцев, не повидав и половины рынка, направился в цветочный ряд. Цветов здесь уйма, но он в них плохо разбирался и поэтому решил не мудрствовать — розы всегда есть розы! Он выбрал несколько красных роз, потом несколько белых, потом еще — получился большой букет.
— Это невесте? — полюбопытствовала продавщица, с интересом поглядывая на покупателя.
Михаил Васильевич сначала промычал что-то невнятное, потом улыбнулся и утвердительно кивнул головой.
В половине шестого вечера блистающее новенькой краской такси несло Северцева по разукрашенным улицам столицы. Москва готовилась к молодежному фестивалю. На стенах домов, на окнах мелькали яркие флажки, эмблемы, вырезанные из белой бумаги голуби. Между фонарями поперек улиц и вдоль тротуаров протянулись пестрые гирлянды вымпелов и разноцветных лампочек. Северцеву было приятно чувствовать, что его букет тоже как будто частичка общего праздника, общей большой радости!
Машина остановилась у скверика, около голубиной стаи, клевавшей рассыпанные по земле зерна. Вокруг стояла толпа зевак, судя по всему, отлично чувствовавшая себя после дневной жары у прохладного фонтана.
Шахов прохаживался около каменного всадника, наполовину скрытого водяной пылью фонтана. Первый вопрос Михаила Васильевича был о Валерии.
— Видать, задерживается, — не глядя на него, ответил Шахов. — Пошли, посидим, поужинаем. Небось уезжаю, как-никак!..
Они прошли под полосатый тент летнего кафе и сели за легкий столик. Шахов передал такую новость, которая потрясла Северцева и заставила на время забыть обо всем, что его сегодня волновало и занимало.
