— Не забывай, что мы теперь москвичи. С московским паспортом, московской пропиской… Люди добиваются этого годами. А ты что предлагаешь: добровольно стать сосновцами? Самим отказаться от своего счастья? Ведь уже обо всем договорились как будто. Неужели опять будем затевать спор с начала?
Михаил Васильевич услышал, как Аня зевнула.
— От счастья отказаться?.. — Михаил Васильевич потянулся за папиросой, чиркнул спичкой, закурил. — Я хочу тебе рассказать: когда я первый раз вошел в нашу ванную, я, знаешь, что вспомнил?
— Нашу баню приисковую?
— Конечно!.. Помнишь, как я приехал с дражного полигона? Мокрый, зуб на зуб не попадал… но счастливый! Да, да, счастливый! И эта прокопченная банька доставила тогда столько радости… А вот теперь я каждый день млею в роскошной ванне… Э, да что там говорить! Счастье-то, оно, Аня, видно, разное бывает!
— Мне, мещанке, этого не понять, — Аня все еще помнила обиду…
— Не узнаю я тебя, жена, не узнаю, — вздохнул Михаил Васильевич. — Да и себя вроде как перестаю узнавать. Последнее время что-то стал не совсем в ладах с партийной совестью.
— Глупенький ты у меня, — сонным голосом проговорила Аня. Она ласково чмокнула его в висок. — Седым становишься, а чтобы позаботиться о себе — тут ты как ребенок, совсем не можешь…
— Поедем, Аня! Не тебе пугаться тайги, — погладив ее густые вихрастые волосы, сказал Михаил Васильевич.
— Переоцениваешь ты меня, Миша. Я была герой поневоле. Верно, таежничала долго, но ведь все время мечтала выбраться оттуда… Я так хотела, чтобы у нас с тобой была своя — понимаешь, своя! — квартира, а не должностная, из которой тебя попросят, как сменится должность… И вот свалилась такая удача! Москва… которая мне и во сне не снилась… Я не меньше тебя, Миша, думала о наших делах. И вот мой тебе совет: принимай предложение Гребнева и поскорее перестань заниматься самобичеванием… И давай сейчас спать… Я совсем без сил… — Голос ее звучал все глуше, слова становились невнятными.
Вот и опять Аня не хочет понять его… Или не может?.. Неужели не может?.. Переменилась она? Как быстро она забыла рюкзак и теперь не может жить без зеркального шифоньера. Или ему что-то мешает разглядеть в ней прежнюю Аню?.. Или, наоборот, и прежде она была такой, какой кажется ему сейчас, а он старался увидеть в ней то, чего в ней не было?.. Нет! Он знал ее, видел. Видел, как никто другой никогда бы не смог увидеть! Такой она и осталась. Должна остаться! И зависит это во многом от него!..
Осторожно приподнялся Михаил Васильевич на локте, пригнул абажур ночника, зажег свет. Аня крепко спала. Спокойная улыбка не сходила с ее по-детски припухлых губ, смоляные волосы резко выделялись на подушке, из-под одеяла выглядывало смуглое плечо. Михаил Васильевич легонько натянул повыше мягкое и теплое верблюжье одеяло в снежно-белом пододеяльнике, чтобы Аня не простыла ночью. Взял книгу, стал читать. Читал, а думалось о своем: неужели эти пододеяльнички с кружевами, шелковые абажурчики могут, как ржавчина, разъесть его семью?.. Семью или любовь?..
Читал он долго, до ряби в глазах, пока ночь не пришла к исходу. Стекло балконной двери сначала посинело, потом стало медленно розоветь. Аня спала все в той же позе, чему-то безмятежно улыбалась.
После бессонной ночи Северцев чувствовал себя разбитым. Болела голова, ныло сердце. Видно, и вправду теперь надо себя беречь и беречь… Нужно, не откладывая надолго, идти в отпуск: третий год не отдыхал, а всех дел все равно не переделаешь. Работники везде нужны только здоровые, больными интересуются лишь больницы…
Северцев постарался припомнить, от кого он слышал эти слова, и вспомнил: от Птицына. Ему стало еще больше не по себе.
Приехав в главк, он сразу позвонил Шахову домой. Хотел посоветоваться, стоит ли переходить к Гребневу. Но врачи свидания с Шаховым не разрешили. Зато Северцев узнал, что в Москву вернулся министр, и очень обрадовался этой новости. Наконец-то прояснится положение.
Когда Михаил Васильевич просматривал утреннюю почту, раздался телефонный звонок из Центрального Комитета партии: товарища Северцева просили зайти к двенадцати часам. Звонок обескуражил его. Вызывают неспроста, без серьезной надобности туда не позовут… Может быть, нужна информация о его последней командировке?.. Но что-то подсказывало: речь, видимо, пойдет о новой работе.
Михаил Васильевич соединился по телефону с Гребневым.
— Разговор будет о твоей работе. Настаивай на моем варианте. В конце концов согласятся, терять тебе нечего, партийный билет на стол не потребуют: сейчас другие времена, — убеждал Гребнев.
