Собрались быстро. Северцев решил не терять времени: путь впереди долгий и тяжелый.
— Сколько до Сосновки? — пытался уточнить он.
— Кто его знает. Мерил черт да Тарас, а веревка оборвалась. Тарас говорит: «Давай свяжем!», а черт: «Так скажем!»… Верстов сто набежит небось, опять же на каких конях ехать. На ваших — меньше сотни, — ответил старик.
Прощались Михаил Васильевич с Никитой по-братски, несколько раз облобызались, приглашали друг друга в гости. Парень подвел под уздцы каурого жеребца. Северцев, поставив ногу в начищенное до блеска медное стремя, не без труда вскочил в седло. Никита, по-хозяйски подтянув на жеребце подпругу, отошел в сторонку. Северцев в последний раз оглянулся на него и поймал себя на мысли, что днем старик еще больше похож на мельника из «Русалки»…
— Ты хоть иногда причесывайся, Никита: смотреть на тебя страшно! — посоветовал он. И спросил, сдерживая жеребца: — Ты в театре бывал когда-нибудь?
Никита, поплевав на ладони, разгладил лохматые седые волосы.
— Ну вот, подчепурился малость… А толку-то? Побил меня, паря, морозец, вот и стал такой… А в театре-то? Бывал. А как же!.. Когда мы Иркутск у Колчака отбили, часто ходил. А что?
— Да так, ничего, — сказал Северцев, не желая обидеть Никиту.
Горячий конь рванулся и пошел крупной рысью.
Никита махал вслед ушанкой.
Приехав ночью, Северцев остановился в рудничной гостинице: директорская квартира была еще занята семьей Яблокова. На следующий день он не поднялся с постели. В пути сильно простудился, его знобило.
Весть о приезде нового директора быстро облетела комбинат. Уже с утра явились первые посетители, бывшие сослуживцы по главку. Они почти все тоже жили в гостинице.
Евгений Сидорович Николаев пришел с дружеским визитом в восемь часов, на радостях даже прослезился. Прочитал привезенное Северцевым письмо жены, долго и жадно выспрашивал московские новости, сбегал к себе за лекарством, принес из коридорного титана горячего кипятку, заварил крепкого чая и, налив больному стакан, заставил принять лошадиную дозу аспирина. Оказав таким способом первую помощь, начал вводить Северцева в курс комбинатских дел.
Старый директор Яблоков долго ждал своего преемника и уехал, передав дела главному инженеру комбината Шишкину. Бухгалтерскую отчетность Евгений Сидорович уже успел подтянуть. Пришлось, правда, поработать и вечерами. Инженер Кругликов, что приехал вместе с Евгением Сидоровичем, недавно избран партийным секретарем комбината. Инженер Борисова работает начальником цеха на обогатительной фабрике. А Галкин, тот, что с роскошными бакенбардами, — горным мастером в шахте. Все москвичи как будто прижились, только один Никандров позорно удрал. Он доказывал тут всем, что его место в научно-исследовательском институте, что он призван обогащать науку, а не пропадать в шахте, как прочие другие, по его выражению, бездарности…
Надев пенсне и взглянув на часы, бухгалтер заторопился. Извиняющимся тоном объяснил Северцеву, что взял разрешение отлучиться только на час. Время истекало. За всю свою жизнь Евгений Сидорович ни разу не опоздал на работу. Он поднялся, аккуратно расправил руками пояс неизменной толстовки, поправил галстук-бабочку и, пожелав скорейшего выздоровления, на цыпочках вышел из комнаты, осторожно притворив за собой дверь.
Северцев чувствовал себя плохо. Кружилась голова, горело тело, мучила жажда. Вскоре им овладело тяжелое забытье. Во сне его одолевали кошмары: по озаренной луной реке медленно плыл плот с темной виселицей. Повешенный высунул язык и дразнил Северцева, утопающего в ледяной воде… Потом Северцев, плача, отрубал топором чудовищно распухшую руку старика Никиты, мечущегося в беспамятстве… Потом Северцев оказался в театре. Хоровод воздушных балерин вился вокруг мельника-ворона. Теперь мельник высовывал синий язык и дразнил Северцева. Он махал шапкой. Но шапка исчезла, и рука его стала одиноким черным крылом…
Разбудил Северцева чей-то негромкий разговор. Михаил Васильевич открыл глаза. Мужчина в белом халате и в круглой докторской шапочке в чем-то наставлял худенькую женщину, одетую тоже в белый халат. Северцев зажмурился: из-за спины медицинской сестры на него смотрело встревоженное лицо Валерии. Когда он снова открыл глаза, там никого не было…
Пожилой врач внимательно осматривал его, несколько раз переворачивал с боку на бок, неприятно касаясь холодной трубкой и не менее холодными, жесткими пальцами его пышущего жаром тела. Сделав укол и прописав лекарство, строго объявил:
— Если завтра не спадет температура и вы не почувствуете себя лучше, я заберу вас в больницу.
— От одних этих слов, доктор, мне сразу стало лучше, — нашел в себе силы пошутить Северцев.
Он покорно проглотил какую-то горечь, предложенную ему врачом.
