Улучив момент, когда сестра, собирая инструменты, наклонилась ближе, Михаил Васильевич шепотом спросил ее, кто еще был с ними. Она удивленно пожала плечами. Значит, появлении Валерии было продолжением бреда… День прошел в каком-то чаду. Михаила Васильевича кололи, поили разными лекарствами, совали под мышку противно холодный градусник. Только ночью дали наконец спокойно уснуть.
Утром его разбудил яркий луч солнца, бивший прямо в глаза. В комнате было тихо. На выбеленном потолке кучками чернели мухи. Монотонно жужжа, они перелетали к окну и, стукнувшись о стекло, падали на подоконник. Северцев следил за их полетом, радуясь наступавшей весне. Настроение поднялось, он чувствовал себя почти здоровым.
Вскоре пришел врач. Осмотрев больного, пообещал в больницу не переводить, но вставать с постели категорически запретил. Не разрешил и принимать посетителей. Он знал, что многие стремятся зайти сюда.
— Через три дня с болезнью будет покончено.
В свой обеденный перерыв забежал Евгений Сидорович. Он принес телеграмму — Аня с беспокойством спрашивала мужа, почему он молчит, — и подарок — банку малинового варенья. Предупредил, что вечером хочет зайти Шишкин, если, конечно, больной не против и будет прилично себя чувствовать. Михаил Васильевич написал жене ответную телеграмму — доехал благополучно, жив-здоров, — и попросил Евгения Сидоровича отправить.
Из столовой принесли обед. Северцев так быстро с ним расправился, что вызвал одобрительное замечание уборщицы: «Будешь жив, коли так уписываешь». После обеда Михаил Васильевич решил встать, побриться: вечером придет главный инженер, а директор умудрился за пять дней превратиться в старика… Пошатываясь, подошел к окну, открыл форточку.
Весенний таежный воздух обжигал легкие, пьянил голову. Окно выходило на поселковую улицу, застроенную стандартными одноэтажными домиками, выкрашенными в светлые тона. У каждого домика был свой палисадник. Пользуясь теплым солнечным днем, там работали люди. В садике напротив белобрысый парнишка, забравшись на еще голую, мокрую осину, прилаживал новый скворечник. На завалинке этого дома стояли ящички с зеленой рассадой. Сгорбленный старик поливал их из лейки. Вдоль улицы гурьбой валили школьники, звонко пересмеиваясь и перекликаясь. Позади шли два мальчугана в ученической форме, они норовили столкнуть друг друга в бежавший вдоль улицы весенний ручей.
Михаил Васильевич улыбнулся: мальчишки всегда и всюду остаются мальчишками. И сам он был таким же драчуном, редкий день не участвовал в потасовках. Кажется, все это происходило совсем недавно. Северцев не успел заметить, как вырос, постарел… А теперь часто приходит домой с разбитым носом его Виктор. Да, годы что версты на дорогах: идешь — они удаляются, и только случай заставит вспомнить, на каком перекрестке когда-то задержался, с кем встретился в пути. Да. Годы, годы… Летит время, и замечаешь его только по сединам на висках друзей, да по детям, когда долго не видишь их.
Грузному, с тяжелой одышкой, лысеющему Шишкину на вид было под пятьдесят. Воспаленными глазами он с полным безразличием осмотрел комнату, столик с бутылочками и пузырьками и под конец самого Северцева.
— Поправляетесь? — спросил он, чтобы как-то начать разговор.
— Устали, Тимофей Петрович? — спросил в свою очередь Северцев.
— Очень, — опустив красные веки, признался Шишкин. — Одному трудновато управляться с таким хозяйством. Образно говоря, жгу свечу с обоих концов. Ждал вас, чтобы отоспаться хотя бы два дня. — Он попытался улыбнуться, но улыбка вышла искусственной.
Михаил Васильевич стал расспрашивать о руднике, об углубке центральной шахты, о выполнении плана по добыче руды. Шишкин отвечал крайне лаконично: «Не проходим», «Не знаю». У Северцева создалось впечатление, что такие вопросы давно надоели главному инженеру. Совсем не смог рассказать Шишкин о ходе и результатах разведочных работ, они, видимо, не интересовали его. Михаил Васильевич задал гостю несколько вопросов личного порядка: где довелось учиться, работать? В конце концов тот разговорился. Он, можно сказать, неудачник. Горняком стал не по призванию, а потому, что не попал в авиационный институт: отец был пилотом, собирался летать и он. Работал Тимофей Петрович с утра и до ночи, но за четверть века так и не свыкся с горняцким делом, не пришлось оно по душе несостоявшемуся летчику! Признание было честным, но неутешительным… Северцев попытался расшевелить безразличного ко всему собеседника, рассказал об идее перевода Сосновского рудника на открытые работы, о том, как она возникла у него еще на техническом совещании в главке, — Шишкин в ответ только зевнул и неопределенно покачал головой. А через минуту Михаил Васильевич увидел, что собеседник слушает его с закрытыми глазами, подперев рукой тяжелую голову. Северцев и удивиться как следует не успел: в дверь постучали, и вошла уборщица.
— Будите главного. Пущай собирается в шахту, — тоном приказа объявила она. — Остановился какой-то там насос. Обратно, нет резиновой прокладки. Велели товарищу Шишкину срочно спускаться в шахту.
