Шишкин нервно заморгал глазами, в полусне пробормотал: «Опять авария!..» — и вскочил с кресла.
— Вот так и бегаю день и ночь. То прокладки достаю, то болты… — посетовал он, натягивая на крутые плечи черный резиновый плащ.
— Разве это ваша забота — прокладки доставать? — изумился Северцев.
— Не достану — так шахту затопит, мне же отвечать, — пробормотал Шишкин.
Он ушел, неотступно сопровождаемый уборщицей.
На следующий день Северцев чувствовал себя уже совсем здоровым. Он даже порывался идти на работу, однако врач запретил выходить из дому по крайней мере еще сутки, пообещав завтра сменить гнев на милость…
С его разрешения пришел навестить больного Кругликов. Раздевшись, расчесал перед стенным зеркалом львиную гриву с клоком седых волос, и, потерев озябшие ладони, протянул руку Северцеву.
— Как самочувствие, Михаил Васильевич? — спросил он так просто, будто они и не расставались.
Серые глаза его спокойно и дружелюбно, с еле заметной усмешкой смотрели на Северцева, как бы говоря: «Ну? Кто из нас был прав? Вот мы и встретились…»
Он ходил по комнате размеренными шагами и рассказывал о сосновских делах. Он уже хорошо знал их. Северцев, слушая, не сводил с него пытливого взгляда. Михаил Васильевич всегда симпатизировал этому высокому, стройному человеку, все еще сохранявшему военную выправку. В движениях Кругликова чувствовалась внутренняя сила, уверенность в себе, присущая «рабочей косточке».
Поговорили о главке, добрым словом вспомнили Шахова, и незаметно разговор опять перешел на Сосновку. Северцев пожалел, что не застал Яблокова: у Шишкина узнаешь не много, весьма странное впечатление производит главный инженер…
— Нужно было торопиться. Яблоков и так пропустил все сроки. О делах Шишкина я говорить не буду. Лучше сам узнаешь. Шишкин неплохой инженер, но внутренне неорганизованный, безалаберный и… я бы сказал, какой-то замордованный. Людям доверяет мало, за все хватается сам, не успевает, сердится, а дела — то одно, то другое — стоят… — рассказывал Кругликов.
— Пока я его мог наблюдать скорее в роли агента по техническому снабжению, — неприязненно усмехнулся Северцев.
— В этой роли приходится бывать всем нам, — заметил Кругликов. И вздохнул: — А я к тебе прямо с кладбища. Хоронили начальника техснаба. Из-за бездорожья не могли доставить в срок нужные медикаменты. Два раза в год природа отрезает наш комбинат от мира… Да что тебе объяснять, ты же испытал прелести наших коммуникаций на собственной шкуре!.. Народ у нас говорит: хорошо, что директор угодил в распутицу и приболел к тому же. Может, теперь дорогу построят… — улыбаясь закончил он.
— Видимо, мне здесь именно с дороги начинать придется… А как ты-то, Иван Иванович, живешь? Слыхал я — должность сменил?
— Что о себе сказать? Решил осесть здесь накрепко. Места добрые. Люди хорошие, поверили, что мы приехали сюда всерьез и надолго. Вообще-то к москвичам сибиряки относятся настороженно: согласись, что гастролеры типа Никандрова дают для этого повод… Ну вот, как приехал сюда, работал я в шахте техноруком, а недели две назад — при перевыборах парткома — избрали и меня, да еще и секретарем утвердили. Понятно, отказывался: хотелось работать по специальности… — Кругликов пожал плечами.
— И директор новый, и секретарь парткома новый… — в раздумье проговорил Михаил Васильевич.
Кругликов молча кивнул головой.
После ухода гостя Северцев лег на кровать и задумался. Новый рудник, новый коллектив, новые люди… Кто они, эти люди, с кем придется ему жить и работать? Знал он пока лишь одно — они все разные, и он должен, обязан хорошо узнать каждого…
В сумерках, одевшись потеплее, Северцев вышел на просторное крыльцо подышать воздухом. Пахло дождем. Низкие тучи все больше сгущали наползавшую темноту.
Гостиница стояла в самой высокой точке над впадиной, внизу располагались промышленные объекты комбината и жилой поселок. Беспорядочно сбегали по пологому склону к широкому ущелью огни поселка. Эту светящуюся толпу прорезали строгие линии ярких уличных фонарей. На самом дне впадины, около темных шахтных копров, горели мощные прожекторы. Оттуда доносился глухой шум подъемных машин. На той стороне ущелья тускло посвечивали большие окна многоэтажной обогатительной фабрики с транспортерными галереями, похожими на задранные хоботы. Справа от фабрики дымила высокая труба электростанции. Ниже Северцев различил длинное приземистое здание гаража — у ворот то и дело вспыхивали и затухали автомобильные фары. Слева от себя он увидел строение, окруженное белыми колоннами. Оно было залито синеватым светом мощного юпитера. Там помещался рудничный клуб. По обеим сторонам гостиницы все чаще и гуще загорались золотые огоньки, особенно яркие в темном мареве таежного вечера.
Северцев продрог и собрался было уходить.
В эту минуту он и увидел Валерию.
Она поднималась по ступенькам, расстегивая на ходу петли цигейковой жакетки, поправляя белый платок, сбившийся на затылок. Волосы ее теребил легкий ветерок. Она прошла по крыльцу, не заметив Михаила Васильевича, и уже взялась за ручки двери.
