— «Ушли» на пенсию. Это страшный человек, сейчас от таких избавляются. На днях ты узнаешь много очень важного. Чтобы не говорить совсем уж загадками, скажу только: партия провела и ведет огромную работу по ликвидации последствий культа личности Сталина во всех областях нашей партийной, государственной и идеологической жизни.
Северцеву, естественно, хотелось услышать сейчас как можно больше, но выспрашивать он не стал, поскольку Николай Федорович ограничился сказанным.
Шахов позвонил по телефону управляющему делами министерства и поручил достать путевки на курорт для инженера Северцева, который на днях уходит в отпуск. Управделами что-то говорил в ответ. Северцев видел, как на морщинистом лбу Шахова появились красные пятна — первый признак сильного волнения. Но говорил Николай Федорович очень спокойно:
— Это все бабьи сплетни… Никто увольнять его не собирался. Бурдюков у нас, к счастью, уже не работает… Делайте, как я вам предлагаю. Всего хорошего. — И повесил трубку.
Внимательно посмотрев на Северцева, усмехаясь, он сказал:
— Слава о тебе разнеслась по министерству недобрая. Очернили со всех сторон. Ты — склочник, уголовный преступник и политически неблагонадежный товарищ: критикуешь советские законы. Клевета, брат, что уголь: если не обожжет, то непременно вымажет… Ну, немножко терпенья. Получай-ка свои путевки и поезжай, поплавай в углекислых ваннах. А мы пока займемся тобой. Сейчас тебя сначала нужно обелить, вернее, доказать, что ты не верблюд. Собственно говоря, для этого нужно всего-навсего показать более или менее удачную твою фотографическую карточку… — Николай Федорович крепко обнял Северцева. — Но, как ты знаешь, надо сделать снимок, проявить негатив, сделать отпечатки на хорошей бумаге, высушить, положить под пресс. — Он рассмеялся. — Одного не бойся: ретушь накладывать не будем. Ты и так за себя скажешь.
Чета Северцевых внезапно оказалась в ожидании того заветного, еще недавно казавшегося Ане чем-то вроде несбыточных мечтаний, часа, когда поезд медленно отходит от вокзала, набирает скорость и все обычные и необычные заботы и треволнения остаются позади. Им запрещено догонять поезд, идущий на курорт, — и об этом напоминает стремительно уносящийся вдаль красный фонарик над ступенькой последнего вагона. Так хотелось думать Ане.
Оформление отъезда в отпуск не столь уж простое занятие: пришлось пройти медицинскую комиссию и получить санаторно-курортные карты, потом начались поиски подходящих путевок. Но наконец все уладилось. Две путевки в Сочи лежали у Михаила Васильевича в кармане пиджака…
Перед отъездом Северцев зашел в главк: он слышал, что в Москву должна была приехать Валерия, — по указанию Шахова ее вызывали с материалами о новых запасах сосновских руд. В геологическом отделе он никого не застал, пуст был и соседний, производственный, отдел. Открыл двери еще двух комнат — всюду пустота. На месте оказалась одна секретарша кого-то из начальников. Она сказала, что сотрудники в министерском клубе слушают постановление ЦК о культе личности.
Северцев сразу спустился в клуб, но пробился в зал с трудом — вход был забит до отказа.
Кое-как, боком протиснувшись в дверь, он очутился в зале. Там было душно. Люди стояли в проходах, толпились у сцены, сидели на ступеньках лестниц. Сдавленный толпою Северцев остался стоять у двери.
На трибуне, установленной у края сцены, седой человек в роговых очках громко читал…
То, что услышал Северцев, целиком захватило его. На сколько недоуменных, мучавших вопросов получал он сейчас ответ! Всем сердцем воспринимал он мужественные и прямые слова, обращенные и к каждому в отдельности и ко всем вместе…
Когда в напряженной тишине седой человек на трибуне читал строки о грубых нарушениях социалистической законности и массовых репрессиях, применявшихся против неповинных людей, Северцев услышал приглушенное рыдание. Толпа впереди него пришла в движение. Кто-то пробивался к выходу. Уже ближайшие к нему люди посторонились, пропуская к двери закрывшую лицо руками женщину. Он невольно повернул голову — и замер от удивления. Это была Валерия. Он рванулся к ней, схватил ее под руку и вывел из зала.
— Валерия?.. Здравствуй!.. Успокойся, ради бога… Что с тобой? — шептал он.
На полутемной боковой лестнице он стоял в полной растерянности, глядя, как Валерия, уже не сдерживая себя, плачет, припав грудью к пыльным перилам, беспомощно уцепившись за них руками.
Он стоял и курил, совершенно не зная, что ему делать. Наконец Валерия с трудом оторвалась от перил, достала из сумочки зеркальце и пудреницу, попробовала привести себя в порядок.
— Наревелась, и вроде легче стало… Ну, здравствуй! — со вздохом сказала она и протянула руку.
Она не захотела возвращаться в зал, и они вышли на улицу.
До гостиницы шли пешком. Вдоль мокрых тротуаров бежали весенние ручьи. Крикливые мальчишки пускали бумажные кораблики. Дворники в белых передниках с большими медными бляхами вывозили на санках грязный снег и разбрасывали его по мостовой под колеса проносившимся автомобилям.
Оба не знали, о чем говорить.
