— В Москве весна… — сказала Валерия.
— Весна везде… — сказал Северцев и почувствовал, что горячая краска заливает его лицо.
Неужели он так глуп, что не сможет понять, как ему сейчас вести себя с нею, какие слова найти, как откликнуться в минуту, когда душа ее рвется от боли?.. Нельзя даже медлить ни секунды. Он крепче ее, он мужчина, его поддержка нужна ей, весь свой ум он должен напрячь, чтобы схватить что-то главное, необходимое именно сейчас. А секунды мчатся одна за другой. Он мечется в поисках решения непосильной задачи. На лбу его, на шее под колючим кашне выступает испарина. Он вытирает лоб рукавом — и произносит нечто вовсе, как сам понимает, в этот момент несуразное:
— Как с запасами?
Валерия чуть удивленно взглянула на него.
— Подсчет закончен.
— Что думаешь делать дальше? — Он уже не в состоянии был направить разговор в другое русло. Так и продолжал — в тоне, бесившем его самого: не то наигранной бодрости, не то плохо сыгранного старания отвлечь ее от того тяжелого, что неотступно сейчас перед нею стояло.
— После защиты запасов пойду в отпуск. Потом поступлю куда-нибудь работать. Обратно, конечно, не вернусь. А ты что надумал?
— Пока тоже в отпуск. Дальше — не знаю сам. Тоже куда-нибудь. Может, вместе?..
Валерия помолчала, потом слабо улыбнулась:
— Пожалуй. Чтобы ты не присылал таких глупых телеграмм…
Подошли к высокому дому, похожему на каланчу, но одетому в серый мрамор, со светящейся надписью. Прошли огромный вестибюль, где висели гигантские замысловатые люстры, поднялись на лифте, потом шли по длинному коридору, переходу, миновали пустующий, роскошно обставленный холл и очутились в малюсеньком номере, где, казалось, трудно было повернуться. Здесь еле помещались кровать, стол и два стула.
Сели на стулья. Помолчали. За окном, как в печной трубе, тоскливо гудел и подвывал ветер. Северцев барабанил по столу пальцами.
Валерия выглядела очень усталой. Да, наверно, сказывалась и разница во времени: сейчас на Сосновке было уже два часа ночи; Валерию явно клонило ко сну.
— Неприлично хозяйке клевать носом, — окликнул ее Северцев.
— Прости, я совсем разбитая, — смущенно улыбнулась она и попросила папироску.
Северцев не знал, что она курит. Она отодвинула свой стул в самый угол, жадно затянулась. Закурил и он. Взял со стола книгу. Бунин. Раскрыл на той странице, где лежала закладка. Там было стихотворение «Петух на церковном кресте». Он прочел:
Валерия стряхнула пепел, вопросительно посмотрела на Северцева.
— Страшные стихи, — сказал он.
— А мне нравятся, — сказала она.
Опять помолчали.
— Куда ты едешь? — спросила она.
— В Сочи, — ответил он.
— С Анной?
— Да. А куда ты?
— Не знаю. Может быть, тоже в Сочи.
— Приезжай. Увидимся там.
— Может быть.
Северцев поднялся, они простились.
Идя опять по длинному коридору, Михаил Васильевич понял наконец, что иначе и быть не могло. Понял и жестокую усталость Валерии, и скованность их встречи, и даже свое неумение по-человечески заговорить с нею. Сегодня, как никогда раньше, между ними стоял Павел.
В Сочи были теплые, ласковые дни. По-летнему грело солнце, в густо-синем небе не появлялось ни единого облачка. Спокойное, лениво развалившееся до горизонта море, казалось, впитывало в себя эту безмятежную ясность.
Подтянутые кипарисы и ажурные пальмы придавали чистым, как корабельная палуба, улицам совершенно непривычный для сибиряков колорит. Здесь была самая пора цветения — все зеленело, кудрявилось, распускалось. Запахи цветов, перебивая друг друга, смешиваясь, праздновали весну и днем и ночью. По улицам гуляли легко одетые люди, и, если бы не свежий ветер с моря, — хоть загорай на пляже! Всюду слышались шутки, смех, и — самое главное — никто никуда не торопился… Как выяснилось потом, это последнее впечатление было несколько обманчиво.
Михаил Васильевич часами просиживал, особенно по вечерам, на балконе отведенной им с Аней комнаты. Ему нравилось смотреть на эту вечную и всегда удивительную игру красок и переливов, отсветов и солнечных бликов. Смятенную душу успокаивала распростершаяся над пучиной величавая гладь, за видимым краем которой воображались вовсе необозримые дали и просторы.
Не могли нарушить могучую и мудрую тишину ни бороздившие воду у берега катера, ни призраками проплывавшие по горизонту трубы и мачты больших кораблей, ни быстрые глиссеры, словно старавшиеся взлететь над водой на белых крыльях пены и брызг. Все это было похоже на скользящие пляски водяных жучков по застывшей поверхности большого озера.
В первый же день он попытался отбиться от всякого лечения. Пришлось все же согласиться на мацестинские ванны: подвела больная нога.
