Яков Грязной оставался в Суздале. Задача его была присматривать за царскими невестами, но он столь стеснялся своих обязанностей, что и подойти к ним боялся. Невидимая стена легла и между ним и Ефросиньей. Немое, тупое отчуждение испытывал он к ней после венчания ее с Матвеем. Встречаясь. боялся глаз поднять, слово молвить. Вдвоем они собирались в келье у одра умирающего племянника. Ефросинья отирала платом пот, обильно проступавший на бледном челе. Яков шептал молитвы о выздоровлении. Но если руки Ефросиньи и Якова случайно сталкивались, когда поправляли они постель, подвигали горшок с парящими кореньями, как назначил не Бомелий, но суздальский монашек, или натягивали под горло знобящему одеяло, их словно молнией ударяло. Некоторое время оба пребывали в сильнейшем смущении. Ефросинья тут же суетилась, Яков же вскакивал и отходил окну.
Он убегал в другие заботу и удовольствие. Сдружившись с отцом Пахомием, он лазал с ним по колокольням, охотно приняв звонить службы. Скоро он знал звучание всех монастырских колоколов. Один гудел низом, другой разноголосой зыбью перекатывался, словно бурлящая вода в Нарве, как слышал Яков, встречая корабли. А вот гул тонкий, пронзительный, раскалывает уши, лезет за перепонку в самый ум. Лучшие же колокола середние. Многоцветье перепева их сердце захватывает, сжимает жилы, на коих оно подвешено. Отпустит, снова сожмет. Наяву растекаешься райским блаженством. Ты в Боге, Бог в тебе. Ты – частица природы, в духе неразделен с веществом, и тебе уже не страшна смерть, ибо уничтожение лишь продолжает неразрывное соединение. Колокол меж тем звучит, качается Ты хозяин его напева. И, как в бешеной скачке возница умело управляет жеребцами, не дает сбиться с пути, и, приметив конечную мету, орудует стрекалом, будто небесным волшебным жезлом, так и произведенная тобой колокольная песня, охотит общую гармонию.
Яков подметил, что игра его сильна, когда с ближних и дальних колоколен текут свои звуки. Вот отец Пахомий бьет с Рождественского собора, хилый дядька Петр стучит языками в церкви Николы, сам Яков выводит трели семнадцатью Господними орудиями из Спасо-Ефимьевской звонницы. Все трое несильны, но умелы, большие страстные любители. А коли прилипчивы они к звуку, то и совместная песня непревзойденна. Беспредельно разворачивается, плывет она с колокольни на колокольню, откликается в городских стенах, чистит человеческие помыслы. Народ торопится в храм или приостановится заворожено. И те незаметные, непамятные мгновения лучшие в кратком людском веке.
Умирающий долгим лежаньем скоплял силы. Помогло ли ему гнойника вскрытие, порошки ли данные Бомелием или крепкий мед на заветных травах, смешанных Пахомием, пошел он на поправку. Матвей был прав, не сомневаясь в законности совершенного над ним и Ефросиньей обряда и ждал воспользоваться правами супруга. Почувствовав улучшение, он кликнул Ефросинью в келью, сказал раздеться и лечь подле. Ефросинья краснела, бледнела, обливалась слезами, но волю мужа исполнила.
Матвей был слаб, не мог исполнить природного мужеского собственничества, забрать у жены девство, однако позволял гладить ее упругое тело, касался и мест скромных. Его, все его – и грудь высокая и в родинках и пушку округлый живот и сосцы карие для мужниной любви и кормленья младенцев предназначенное. Ефросинья лежала смирно, не ласкаясь. Матвей упивался: никому не отдаст он жену, разве царь выберет.
В Суздаль на взмыленном сменном жеребце прискакал Василий Шуйский. Он нашел Якова у постели племянника. Выпроводив Ефросинью, он заявил о необходимости скорого разговора. Матвей уже потихоньку поднимался, и Яков под руку вывел его на монастырский двор. Сели на кладбищенские плиты подле белой малой церкви.
Василий с вытаращенными глазами, прерывающейся речью изложил плохое состоянье дел Годунова. Будто бы переиграли его супротивники интригами, отступились неверные друзья, брошен Борис в темницу, подвергаем пыткам, и готовится на казнь. Василий молчал, что Шуйские все же решили опереться на Годунова, сделать его перед государем своим ходатаем. Колебавшийся Борис принял опору. Про то первые опричники прознали и оклеветали выскочку.
Василий ничего не сказал и об объявлении Георгия. Отдаленный слух о самозванце без того пришел с переяславскими купцами. В Суздале не верили, не осмеливались обсуждать пустое. Не молвил слова Василий и про то, что за Георгия выдавал себя прекрасно известный Грязным скоморох.
Матвей и Яков слыхали о въезде в московские пределы Магнусова посольства. Ждали того с боязнью. Клин клином в их головах подделанное письмо торчало. День на день и придется опальному Годунову выдать письмо. Не думали, что смысла в письме остается все менее, раз приближается сам отправитель.
