Самка нагнула рога и приближалась к Якову. Видя его, поводила носом. Ускоряясь, она закрутилась за ним округ дерева. Туриха сопела и тонко, иногда громко вскрикивала, зовя рассыпанное опричной охотой стадо. Ее зов расслышали. Два огромных тура с раскатанными бурыми губами, клокастыми бородами, острыми черными рогами, буграми жира на спине, разделенной темной полосой, выскочили из терновника. Каждое их движение, хруст валежника под копытами, поворот свирепых морд с налитыми кровью глазами заставляли сердце Якова замирать. Он боялся потерять контроль, отдаться панике. Едва сознавая, что делает, он ступил ногой в древесную расщелину, полез наверх. Яков успел взобраться на нижнюю тонкую ветвь дуба. Сидел на ней, а внизу два самца и самка рыли задними копытами листву, разбрасывали траву и павшие желуди. Самцы низко и угрюмо трубили, самка тонким голосом подвывала. Туры били ствол крепкими лбами, и Яков, раскачивающийся при каждом ударе, считал жизнь конченой. Предательская ветвь гнулась. С треском, рвавшим Якову душу, она рухнула. Он оказался на земле и понесся от туров со скоростью, на которую не подозревал, что был способен. Но туры скакали еще быстрее. Массивный поджарый самец нагнал его первым, обдал гнилостным дыханием и подвздел на рога. Яков взлетел в воздух, упал, перевернулся через голову и снова побежал. Разгоряченный, он не замечал боли. Жизнь, которую совсем недавно он не уважал и отрицал, стучала в нем обостренной настороженной жилкой. Жить вопреки всему! Голодному, несвободному, оставленному – жить! Он заметил четыре молодых дубка, вытянувшихся из одного корня, забился между ними. Туры тыкали рогами в промежья деревьев, не преуспевая достать человека. Совсем рядом от тела Якова проходили острия смертельных головных наконечников. Туры разбегались, били могучими лбами, будто стремясь повалить деревья. Стволы гнулись, но выдерживали удар. Яков всякий раз отшатывался с удивительной ловкостью, не позволяя себя ранить.
Душа его ушла в пятки. Он приметил другой крепкий дуб невдалеке. Взобраться на него не казалось делом трудным. Многочисленные ветви спускались к траве и оплетались многими вьюнами, ползшими к солнцу и рассыпавшимися в мелкие белые цветы. Когда туры в очередной раз отошли для разбега, Яков выскочил из укрытия и понесся стремглав. Туры рванулись за ним. Они опять его догнали, ударили. С распоротым боком, хромая и задыхаясь, Яков добрался до дерева и влез как можно выше.
Туры еще долго топтались под деревом, но и они до них дошла его надежность. Колотились в ствол редко, без успеха. Прискакавший детеныш отвлек мамашу. Тяжело вздыхая, она подставила сыну сосцы. Он пил жадно, еще за двоих, мертвых. Набежавшие тучи и упавшие капли дождя прогнали животных. Яков не отваживался спуститься с дуба, пока не взобрался на вершину, и не убедился, что туров нигде не видно.
Окровавленный и изможденный, обиженный на всех и вся, пребывая в самом мрачном настроении, главной причиной, конечно же, являлось, что плохо искали, оставили его раненого в лесной чаще, Яков снова шел за укатившим вперед царским обозом. Он спотыкался в колее, вновь находил твердую почву меж следами повозок и рассчитывал нагнать отряд на первом же привале. Рана на темени на ветру и солнце подсохла, но голова ужасно болела. Размышляя о будущем, Яков снова и снова приходил к неутешительному выводу: Ефросинье не быть его.
Где-то на дороге Яков расслышал ржанье, конский топот, негромкую беседу едущих людей. Первой мыслью Якова было, что он нагнал царский отряд. Он собирался с окриком броситься к своим, укоряя братьев и племянника за неродственное отношение, позволившее оставить его в беде. Не верил он, что не смогли они уговорить Малюту позволить им остаться для его розыска. Якова сдержал киевский говор двигавшихся впереди. Стараясь не шуметь, избегая наступать на громко хрустевший валежник, Яков обошел отряд и на изгибе дороги, вдруг вывернувшей на открытое место, он увидел, что это разбойничья сотня. Покачиваясь в седле Кудеяр, прежде известный Якову под другим именем, ехал в середине отряда. Разбойничья одежда представляла разнородную смесь русских кафтанов, немецкого платья, татарских халатов, литовских казакинов, малороссийских терликов, сомнительного льняного полотна или настоящего атласа портов, подпоясанных впечатляющими шириной и яркостью очкурами. Шапки, мурмолки, фески и тюбетейки так же отличались крайним разнообразием. Что касается вооружения, то то была выставка: один скакал, бряцая зачехленной броней, будто выходил с Грюнвальдского сражения, другой – с ивовым плетеным щитом, коротким копьем и раскидистым луком, как воин Тимура, третий – с алебардой уездного стрельца, большинство – с кистенями и булавами. Всадники окружали обоз, где везли отнятое при нападении на государя.
