Государя уводили, спрятавшие его верные походные рынды. Малюта оглядывался, не отставал, закрывал спиною. Царь был рослее Скуратова. Голова в ерихонке с растрепавшимися патлами и бородой мелькала на фоне залитого лунным светом неба. Атаман Кривой, смело присвоивший грозное имя Кудеяра долго целился. Стрела взвизгнула и впилась Малюте под плечевую завязку доспеха. Скуратов тяжело вздохнул, присел. Нашел силы стать ровно и мягко подтолкнул царя далее. Государь нашелся шутить, требовал сказать Василию Грязному, раз махал надысь в представлении саблею, пускай разгонит наседавших воров.
Василий Григорьевич с семейством прикрывал державное отступление. Разбойники превосходили знанием местности. Подлезали сзади, с боков. Нога Якова увязла в петлистой траве. Он получил удар булавой по затылку, и упал, потерял сознание. Матвей видел как кто-то из своих пал, но темнота и запарка боя помешали ему заметить, что это был Яков.
Царя довели до телег, поваленных кругом. Здесь стояли иноземцы с ружьями. Воодушевленные прибытием невредимого царя, они по приказу Малюты дали залп. Пули валили своих и чужих в рукопашной сцепившихся.
Царь опустился на ящик с утварью. Вытирал платком взмокшее лицо. Все государевы иноземные доктора, смышлено лежавшие за телегами, теперь подошли к Иоанну. Лензей тер уксусом виски. Бомелий давал нюхать соль. Малюта отнекивался, ему перевязали обильно кровоточащую рану. Григорий Лукьянович рвался в бой, кликая смущенных людей. Вместе с немецким капитаном поставил мушкетеров в четыре очереди, что давало возможность стрелять непрерывно. Скоро перед царем выстрелами очистили поле.
Поляна, где раскинулся лагерь, была довольно ровная. Это позволило рыцарям Магнуса выехать на бродяг конными. Царевич Иван и многие опричники тоже сели на коней и надавили с другой стороны. Разбойники отпрянули от царского прибежища и неохотно рассеивались, напоследок стащив наземь и зарезав нескольких неповоротливых в узком пространстве всадников.
Никто не сомневался в успехе государственного оружия. Убитых разбойников насыпали грудами, другие от ран корчились. Отступавшие негодяи еще пытались утащить царскую
- И чего ты испужалась?! – задорно кричала Марфа на бледную Ефросинью. Заметив отступление разбойников, бравая купеческая дочь выскочила с возка, сундучком съездила по темечку усато-бородатого дедулю-вора, того самого, который вышел из леса с бесстыдным заявлением. Дедуля спешно снимал конскую сбрую, да под ударами девицы оставил дело. Плюясь и ругаясь, скрылся вместе с другими в подлеске.
Уцелевшие растворились во мгле. Царевич Иван был героем. Его длань поразила многих разбойников. Сам он не был задет. Иоанн, собравшись с духом, опять принялся выговаривать сыну. Мол, не след князю лезть в первый ряд. Не так ли поступали предки наши? – возражал Иван. Никто не рисковал бесцельно, - настаивал Иоанн. Бывали исключения: Святослав Игоревич или Дмитрий Донской. Остальные руководили издалека. Дмитрий Донской через два года после победы на поле Куликовом уже бежал из Москвы от Тохтамыша. Прадед твой молениями ветхого Ростовского архиепископа Вассиана да митрополита Геронтия устоял на Угре, готовый целовать ханскую басму.
Годунов донес Иоанну о смелости Марфы Собакиной, и он соизволил посмотреть на нее.
Марфа взволнованная недавней борьбой встала перед царем, Сильная, с горящим взором, где прыгали отражения пламени, не по годам телесно развитая, она представляла расцвет женского естества. В ней чудилась тайна, завистливые языки сказывали – самая банальная: Марфа, скрывая, не была девицей. То, что она смотрела в глаза царю, не потупляла взгляд, тогда казалось вызывающим. Иоанн, приходя в себя после приступа унизительной трусости, с жадным удивлением пил видение перед собой бросающей ему вызов молодой женщины. Он словно заново открывал существование среди претенденток Марфы, вспоминая, как во время смотра в Опричном дворце она умно и бойко отвечала на его загадки.
