Иоанн приказал провести Марфу в шатер. Здесь он хотел, чтобы она отдалась ему немедля. Не колеблясь, Марфа скинула с себя одежды, открыла высокую грудь, лебяжью шею, развитые бедра под изгибом пояса, зовущий живот. Вспотевшая после драки с разбойником Марфа пахла женщиной. Ее запах кружил царю голову, вызывал придавленный недавним испугом позыв похоти. Он желал унизить, испачкать ее, как недавно сам был унижен и испачкан животным ужасом, бегством, потерей рассудка от опасности, презренным отсиживаньем, укрытием в опричной палатке, в кустах, за телегами. Он отдал свое спасение другим, тому же Малюте. Его спасли, но заслуга царя том отсутствовала. Он не руководил обороной, наоборот, требовал испить до конца чашу унижения, отдав разбойникам требуемое и более. Марфа не боялась того, чего боялся он. Она не боялась смерти, не боялась и его. Иоанн глядел на опрокинутый в шатре стол, поваленные седалища, сорванную занавеску над ложем, разбросанные кубки и чувствовал, что не сможет овладеть Марфой. Его чресла после Географусовой жены и перенесенного страха были пусты. И он, одетый, был гол перед Марфой голою. На короткое время царь оказался подавленным женщиною. Захочет, кошкой выцарапает глаза. Чего же ему? Опять звать на помощь? Кричать: «Малюта! Сын Иван! Годунов!» Иоанн проглотил слюну и сказал Марфе:
- Иди!
Марфа проворно оделась и вышла из шатра сильной пружинистой походкой, не пряча прямого взгляда от опричников, пожиравших глазами мартовских псов. Годунов не глядел на Марфу. Он глаз на нее поднять боялся. Ему казалось, любой прочтет, как желает он царскую избранницу. Не оказались скрытыми ему пламенные взгляды царевича Ивана и Григория Грязного, обращенные на царскую невесту.
Походная дума постановила сворачивать пологи и при первинах рассвета двигаться далее. Иоанн нетерпеливо понукал
Марфа села в возок. Ефросинья Ананьина подвинулась на скамье, глядела на Марфу изумленно, как на существо иного, высшего порядка:
- Как это ты налетела на разбойника?
- А что?
- Не страшишься ничего?
- Чего же страшиться?
- Убьют!
- Пусть!
Ефросинья вздрогнула. Она решила быть осторожной с Марфой, не говорить лишнего. В обращении с отчаянными людьми требуется великая предусмотрительность. Они на краю бездны, туда и других влекут.
Василий Григорьевич с Грязновским родом порывался искать пропавшего Якова. Они лазали по темноте, светя факелами, кликая. Яков лежал в яме, скатившись под корень павшего дерева. Оглушенный ударом разбойничьего кистеня, с рассеченным теменем, он не отзывался. Грязные прошли рядом и не нашли. Матвей высоко вздымал палку с горевшей тряпкою, твердя беспрестанно: «Должен здесь дядя Яков быть! Должен.» Малюта и подгонял Грязных, требуя оставить поиски и гнать людей. Хвост обоза скрылся за кустами, а Матвей еще звал: «Яков!» Василий Григорьевич подъехал, с руганью стегнул арапником Беляка. Матвей, оглядываясь в мутный мрак, ехал, ведя кобылу Якова.
Ранение Малюты, закрывшего государя, подняло его авторитет до небес. Никто теперь в царском поезде не думал, что милость царя когда-либо оставит Скуратова. Годунов проезжал мимо возка с Марфой и Евфимией, уже не глядя на них. Он избегал сердечной боли. Необходимо было унять суетные мысли. Его выбор в пользу дочери Малюты безошибочен, раз в крепкой особой чести
Якову уготовано достаться диким зверям. Молодой организм отодвинул предначертанье. После полудня он очнулся. Ощупал умерившую кровоточивость рану, сморщился. Встав на четвереньки, пополз. Сытые волки, тесным кружком севшие у ямы, где он лежал, отодвинулись, испустили глухое ворчание, разбавляемое писком черномордых суматошных волчат. Волки – не люди, они не убивают впрок. Шатаясь, Яков пошел по следам обоза. Он опирался на саблю, ею же грозил серым.
