Дубы, ели, осины и тополя качали листвой над головой Якова. У него пересохло во рту. Найдя ручей, разгребая полуистлевшую листву, черпая прозрачную воду ладонями, он жадно вливал ее в рот. Не сразу глотая, насыщался природными силами. Заводь бурлила плотвой, карасями, линями, ершами, красноперками. Рыба сама шла в руки. Не зная человека, она трогала скользким боком ладони, тыкалась холодным носом меж пальцев. Яков мог бы ловить рыбу, просто схватывая. Вот проскользнул желтоголовый уж, хлопнули глазами флегматичные квакши. Повели клювами страстные ныряльщики утки, шевельнули ушами проказливые выхухоли. Подалее величавый белый лебедь расправил крылья. По зеркалу воды скользили полки жуков-плавунцов, прочих водяных насекомых, над водой звенела надоедливая мошкара. Якову пришлось сломать ветку, чтобы обмахиваться. В воздухе носились лесные мухи, стрекочущие стрекозы склоняли стебли трав. Стаи вяхирей, жаворонков и лазоревок скакали с ветви на ветвь. Лес полнился дятлами, иволгами, дроздами, тетеревами, перепелами, куропатками. Белок был избыток. Заряженные летней энергией они создавали неописуемую кутерьму, порхая по древесным стволам. Выше по теченью хозяйственные бобры укрепляли хатки, кидали в ручей ветви и камни, строя запруду. Из чащи на Якова с любопытством глядели косули, лоси и олени. Далее можно было сыскать кабанов, серых зайцев, прожорливых соней, медведей, зубров, лис. Весь этот прореженный, уничтоженный, изгаженный и попросту съеденный человеком мир тогда еще жил и процветал, замкнутый в собственной самодостаточности: пел, жужжал, играл, плескался.
Яков шел за обозом, отмахиваясь от кровососущих веточкой, и гадал, так ли необходимо ему возвращение. Внушенные с детства обязанности вдруг показались пустыми. Хотел бы он умереть за царя? Нет. Царь претендовал на его избранницу, и Яков должен был неревниво ожидать, остановит он на ней свой выбор или нет. Если же государь отступится, то следующий между ним и Ефросиньей – муж Матвей. Яков способен заявить, что Ефросинья обвенчана Тогда государь отступит. Матвея же и Якова, отца Пахомия, всех кто отнимал у царя невесту и лгал ждет смерть. Хотя кто берется предсказать, как поступит Иоанн?! Какие еще варианты? Яков не желал смерти Матвею, но это был единственный способ заполучить Ефросинью. Он мог жениться на вдове… Так стоит ли ему идти за войском, травить себя новыми встречами, когда на Ефросинье для него свет клином сошелся. Яков брел, оступаясь в неровной колее, и думал, думал, чего ждать ему далее. Не основателен он, как брат Василий, не красив, как Григорий, не лукав и продажен, как Тимофей, не органически вписан в московскую жизнь, как Матвей. Не дождаться ему земных милостей прежде их. Чересчур он задумчив, незлобив, уступчив для злобной московской жизни. Уступать ему и каяться, иметь менее материального, чем схватят зубастые, каждый помысел которых исключительно на приобретение и направлен. Каждый мерный шаг Якова наполнял его завораживающей отвлеченностью. Он улетал от обыденности. Обида его расширялась на всех людей вообще, жадных, локтястых, нехороших. Он алкал очистительного ливня, вопиющей грозы, обещающей смыть с утомленной земли гнусный нарост человечества, пожирающего, истребляющего, под себя эгоистично перестраивающего. Яков стремился вздохнуть чисто и свободно вместе с избавленной от людей природой. Кроме покойного дяди Костки и Ефросиньи все люди были ему злы и расчетливы.
Мысли Якова, казалось, были услышаны. Жухло-рыжая самка тура, потерявшая детенышей в результате несанкционированной государем, но столь увлекательной для участников охоты, вышла из кустов терновника и, опустив рога, с угрожающим сопением двинулась на путника. Одного детеныша охотники убили и забрали с собой, другой ранили насмерть и не нашли, он бился в агонии в ближнем овраге, вздымал копыта и пускал смешанную с кровью слюну, третьего – младшенького самка шла защищать. Она чуяла в Якове запах недавних убийц, человеческая кровь, которой он истекал, звала ее довершить начатое разбойничьим кистенем.
Яков схоронился от турихи за дерево. Привычно хлопнул себя по боку, нащупывая саблю. Сабли не было – в задумчивости и помутнении рассудка обронил у ручья.
