Время играло против Девлета, и он торопился объясниться с царем. Девлет послал двух гонцов. Прискакали они в Иоаннову ставку в нарядных халатах. На скакунах сверкала упряжь золотая и серебряная. Царь же вышел к послам небрежно, в подряснике да скуфейке. Бояре и дворяне около Иоанна тоже были в простой серой одежде, то ли потому, что подделывались под опричников, то ли скорбя о несчастиях России.
Иоанн выглядел удрученным, лицо его вытянулось, скулы заострились, глаза запали, сузились. Материнские татарские черты проявлялись сильнее обычного. Иоанн вяло спросил крымского чиновника о здоровье венценосного брата своего Девлет-Гирея. Маленький чиновник, стоя с покрытой чалмой головой, говорил как научили: «Говорит тебе царь наш: мы назывались друзьями, ныне стали неприятелями. Братья ссорятся и мирятся. Отдай Казань с Астраханью, тогда усердно пойду на врагов твоих». Подразумевалась помощь в Ливонии. Хан мог дать конный отряд или ударить во фланг Речи, в очередной раз опустошив Киевскую и прилегающие области.
По знаку, данному гонцом, его напарник протянул Иоанну окованный золотом нож, дар хана. «Девлет-Гирей носил его на бедре своем, носи и ты. Государь мой хотел еще послать коня, но кони наши утомились в земле твоей». Дурная примета – дарить или принимать ножи. Суеверный царь не взял в руки подарка. Нож осторожно принял подвернувшийся Годунов. Иоанн кивнул читать далее привезенную Девлет-Гирееву грамоту: «Жгу и пустошу Россию единственно за Казань и Астрахань, богатство и деньги применяю к праху. Я везде искал тебя, в Серпухове и в самой Москве, хотел венца и головы твоей. Но ты бежал из Серпухова, бежал из Москвы. Смеешь ли хвалиться своим царским величием, не имея ни мужества, ни стыда?! Ныне узнал я пути государства твоего: снова буду к тебе, если не освободишь посла моего, бесполезно томимого неволею в России, и не дашь мне клятвенной грамоты на требованья мои за себя, за детей и внучат своих».
Посол, человек чванливый и ума недалекого, смотрел на мрачного согбенного московского царя, будто сломленного бедами. Тот же в ответ снисходил быстрым острым взглядом: не ума ли тот лишился? Как далеки в Крыму от российских реалий! – думал про себя царь. Не ведают там, что седьмой год как он не правит. Вот выставил он послу пред шатром пятьдесят тысяч воинов. Показно сидят они верхами, а царевых-то из них лишь тысяча. Остальные – думские. Живет государь от
Не так думали широко вставшие позади царя бояре. Большая часть Думы оставила столицу, приехав к войску. Жались к царю. Снимали дома недалече, метали палатки. Сейчас сразу за царем выпятил мясистую грудь, переминавшийся на непропорционально тонких ногах Иван Андреевич Шуйский. С Иваном Андреевичем - все семейство: старый Федор Иванович над неизменным посохом в дугу согнувшийся, поросль хлипких братьев: Василий, Дмитрий, Александр и Иван. Ветвь Федора: князья Андрей Иванович Шуйский и Иван Петрович Шуйский. По двоюродной же линии, тоже от Василия Юрьевича – князь Федор Иванович с сыном Василием. Дальше – Мстиславские, Иван Федорович с отпрыском, Оболенские, Серебряные, Лобановы-Ростовские, Куракины, Ноготковы, Палецкие, Трубецкие, Пронские, Бельские, Голицыны, Елецкие. Вознес подбородок воевода Воротынский. Отдельно – вертит ногайкой Малюта–Скуратов-Бельский. Эх, не без удовольствия обрушил бы он плеть на басурманские головы. Сколько своим пальцев и хребтов переломал, а тут чужим не дают, удерживают. В минуту Негоды жалел царь о казни опричных воевод Барбашина, Вяземского, обоих Плещеевых – Андрея и Захария, Темкина, Басманова. Проредил накануне войны единомышленников или льстецов? Еще крепки опричные головы, окромя Малюты: Умной–Колычев да Черкасский. Токма сомнительна надежда. Последний тесть по Темгрюковне, вот, болтают, ездил к хану для беседы. Все выгадывают! Горстью сгреб бы царь неверных на сторону, подобно скидывал в сердцах посуду загрязненную со стола в пирах. Не тот случай. Стоят, дышат в затылок бояре-собственники. Ныне со мной: наша земля русская, ни пяди не отдадим.
