Феофил приблизил ожерелье к лицу, словно прощаясь с ним и со своей мечтой, с Марфой, и, чтобы не теребить себе душу, побыстрее убрал в коробку, засунул поглубже в сундук. Так и не смог он порадовать ни себя, ни Марфу. Стало быть, не судьба.
Он посмотрел на отца Сергия. Тот, так же сгорбившись, сидел на лавке подле стола и молча глядел на дрожащее яркое пламя свечи. В подвале имелась неплохая вентиляция, всё тут было продумано для сохранения и рухляди, и человека.
Архиепископ вновь склонился над сундуком и не без усилий поднял из него тяжёлый резной ларец, поднёс к столу, открыл. Осторожно развернул холстину и вынул тяжёлый кованый пояс из серебра с толстым слоем мерцающей под пламенем свечи позолоты.
— Не помнишь, сколько в нём весу? — спросил у казначея. — Гривенок двадцать? Полпуда!
— Да, почти так, девятнадцать с половиной гривенок, — уточнил казначей, и лицо его оживилось. — Редкая работа, многоценная вещь. Неужто, владыка, не пожалеешь, отдашь?
— Как пожалеть? Репехова спасать надо. А уж по совести говоря, и себя тоже, и весь народ новгородский. Не то так и будет тут супостат стоять со своим воинством, дороже обойдётся! Сёла и так все ограблены, обчищены, не знаю, как народ зиму переживёт, придётся хлеб закупать. Не умаслишь — снова аресты начнутся.
Покопавшись ещё в сундуке, Феофил прибавил к поясу ещё и цепь золотую в десять гривенок, столь крепкую и толстую, что на ней можно было самого свирепого пса удержать. Выставил несколько больших золотых кубков и ковш весом в одну гривенку, да приложил ко всему этому ещё и десять золотников. На это богатство можно было с десяток храмов построить, либо целый город месяц прокормить, либо... Да много чего можно было сделать на эти деньги. Однако приходилось распорядиться этим богатством совсем по-иному. С охами и вздохами записал отец Сергий предстоящую потерю в свою учётную книгу.
Подносить подарки государю помогал Феофилу молодой крепкий монах — служитель храма, один архиепископ был не в силах удержать огромный поднос с дарами. Иоанн внимательно рассмотрел каждое изделие, приподнял тяжёлый пояс, прикинув его вес, позвенел красавцами кубками, стукнув их друг о друга, остался доволен.
— Что ж, угодил, богомолец наш, — похвалил он владыку. — Ну и я милость свою Новгороду покажу, больше никого не трону, хоть виноватых здесь целый обоз можно насобирать.
Тут и показалась Феофилу та самая подходящая минута, когда с просьбой обратиться кстати.
— Прости, государь, великодушно, — склонился он перед Иоанном, — сделай милость и мне, и всему городу, прости нас за вину нашу, а более всего прошу, помилуй слугу моего и первого помощника Репехова...
Иоанн немедленно сохмурил брови и отвернулся от Феофила:
— Знаешь, что вина его перед всеми доказана, на преступных бумагах подписи его, отчего просишь за преступника? Или сам с ним заодно?
Голос Иоанна гремел на всю Софию, где проходила церемония вручения подарков после обедни. Феофил сжался от страха, но одёрнул себя: чему быть, того не миновать... Но рта больше не открывал.
Другие новгородцы поторопились сгладить неловкость, бывшие посадники и бояре преподнесли государю от всего города собранные пятнадцать тысяч рублей, да десять тысяч серебряных денег новгородских, да десять же тысяч золотниц немецких и угорских. Они были разложены по кожаным мешкам, суммы вслух громко называл один из дарителей. Затем горожане потащили дары каждый от себя — снова серебро и золото, сосуды и рухлядь разную, меха: соболи, куницы и прочее. Получили своё и братья — Андрей Меньшой и троюродный Василий Михайлович, сын князя Белозерского. Не обидели новгородцы и других московских гостей незваных, князей и бояр. Когда подсчитали всё полученное государем серебро, оказалось, что весило оно около двух тысяч гривенок, то есть пятьдесят пудов. Не считая веса остальных подарков. Чтобы вывезти всё это добро из Новгорода, понадобился специальный обоз с крепкими лошадьми. Ну а весь великокняжеский поезд, тронувшийся в обратный путь, растянулся чуть ли не на версту.
По традиции провожали московских гостей до первого стана. Тут государь угостил всех знатным обедом, вновь принял дары на дорожку — несколько бочек вина да мёда, сам одарил провожатых — владыку и разжалованных посадников, всех знатных новгородцев.
При всех ещё раз наказал своим наместникам, чтобы следом, не мешкая, отправили в Москву вечевой колокол новгородский. Не хотел он ехать с ним в одном обозе. Он спешил, а груз тяжёлый мог задержать в пути. Да и знал, что вопль будет стоять по тому колоколу на весь город, и не хотел уезжать под такое сопровождение. И не ошибся: рыдали новгородцы и шли за своим символом толпами несколько десятков километров, несмотря на ругань и окрики приставов и охранников московских. Правда, после арестов рыдали без угроз и проклятий, боялись доносов и гнева государева. Уставая и замерзая, потихоньку отставали.
