Всё это не нравилось перенявшему от старца стремление к высокой духовности и смирению Иннокентию. Он понял также, что являвшаяся к нему идея самому стать преемником Пафнутия — наивна, он не сможет одёрнуть и укротить этот разболтавшийся народец, слишком мал для этого его авторитет. Оттого, когда обратились к нему с вопросом, правда ли, что Учитель доверил Иосифу свой монастырь, он промолчал, лишь глаза его наполнились слезами. Иноки восприняли это молчание как подтверждение версии Иосифа, на время ропот и сомнения стихли.
Три полномочных посла-старца отправились вскоре в Москву, чтобы сообщить государю о свершившемся и просить согласие на поставление нового игумена — Иосифа Санина. Тут заминки никакой не вышло, ибо Иоанн уже знал от протопопа Феодора о воле преподобного и одобрил его выбор.
Но оказалось, что стать игуменом не значило ещё стать духовным авторитетом для монахов, не значило появления возможности устроить в обители жизнь по-своему, навести порядок. Иосиф повсюду встречал сопротивление и непослушание. Старшие по возрасту, — а их тут было более половины братии, — слушали его снисходительно и поступали по-своему, младшие на словах соглашались, но также мало внимали его требованиям. Когда он на совете старейшин предложил общими усилиями наладить дисциплину, ввести строгий общежительный устав, как более пристойный для монашеского образа, большинство из собравшихся не согласились.
Побившись как рыба об лёд и не исполнив того, ради чего он, собственно, и взялся за пастырский подвиг, Иосиф принял неожиданное решение. Собрав своих единомышленников у себя всё в той же прежней келье, — в Пафнутьеву он перебираться не захотел, и она пока оставалась пустовать, — новый игумен сообщил им:
— Я решил уйти из монастыря.
Герасим Чёрный, Кассиан Босой, Иона Голова и братья Вассиан с Акакием, сидевшие на своих привычных местах, замерли от неожиданности. Первым опомнился Герасим — он по обычаю сидел напротив Иосифа за его столом и чертил пером наброски заставок к своей новой книге. Его рука замерла в воздухе вместе с пером, чёрные брови взметнулись:
— Когда это ты придумал, брат?
— Сам слышал, сегодня совет старейшин все мои предложения отверг. Я для них не авторитет. Значит, всё у нас будет по-прежнему, а то и хуже. Теперь, без Пафнутия, каждый сам по себе. Не обитель, а постоялый двор.
— Ты уж под горячую руку не обижай всех сразу, — огорчённо заметил Кассиан, пошевелив красными пальцами своих босых ног. — Не все же мы так уж плохи.
— Не сердись, брат, ты знаешь, я не о вас говорю. Мы потому и вместе, что у нас иные задачи, чем у тех, кто пришёл в обитель не душу от скверны очищать, а от мирских забот отдохнуть, за чужой счёт понежиться.
— Да я не сержусь, может быть, ты и прав, — согласился Кассиан. — Ты внимательнее по сторонам смотришь, мне же недосуг, я больше один пребываю или с лошадьми. Только в соборе бываю да в трапезной, вот ещё у тебя изредка. Мне все люди светлыми кажутся, бесхитростными.
— Потому что ты сам чистый человек. Наверное, в идеале каждый инок так жить должен, но для этого условия надо иметь подходящие, а их кому-то создавать надо, а стало быть, и грешить, — со значением рассуждал Иосиф. — Думаете, наш Пафнутий, будучи игуменом и хлопоча о монастырских делах, не отступал от правил, не суетился, не грешил? Грешил, и страдал, и каялся. Но продолжал делать всё это ради нас, ради устройства нашей жизни. И я неспроста такую долю избрал. Хотел создать в монастыре наилучшие условия для служения Господу, по единому общежительному уставу, без свар и обид, по-христиански. Только ничего у меня не получается. А растрачивать силы свои и душу напрасно я не хочу.
— Но зачем уходить? И куда? — вновь спросил недоумённо, упёршись в товарища тёмными глазами, Герасим.
— Думаю, опыту мне надо набраться. Мечтаю обитель создать, где будут жить одни лишь единомышленники, согласные с общим уставом. Но как это сделать практически, я не знаю. Одно дело, что в книгах святые отцы пишут, совсем другое, как на практике получается. А я почти всю жизнь в этом монастыре просидел, жизни в общем-то не видел. И правильно, что меня братья не слушают. Прежде чем других наставлять, надо самому узнать побольше, у людей поучиться. Пойду простым паломником на север, побываю в Тверских обителях, доберусь до Кириллова Белозерского монастыря, слышал, там наш старец, тоже ученик Пафнутия Боровского, Нифонт игуменствует. А там погляжу, как поступить. Может быть, даже и свою обитель попробую основать, если тут ничего не выйдет!
— А не боишься один идти? Мало ли злых людей на дорогах? — не унимался Герасим.
— Не хотелось бы одному, может, какой попутчик и сыщется...
— Я не сгожусь тебе в попутчики? — глаза Герасима озорно сверкнули.
Это была вторая неожиданность не только для гостей, но и для самого Иосифа. Он изумлённо развёл руками:
— Да я о лучшем спутнике и мечтать не мог. Ты серьёзно это говоришь? Не побоишься трудностей?
— Разве я боязливее тебя? К тому же нас ведь двое будет, чего же бояться!
