Она сняла с края котла висевший на нём ковш с ручкой, зачерпнула воды и плеснула ею на раскалённые камни. Они зашипели и выпустили из себя добрую порцию тёплого ароматного пара. Ещё одним взмахом она ополоснула широкие двухъярусные полати. Потом, не останавливаясь, размешала в большом тазу горячую и холодную воду и, усадив его на скамью, стала медленно и с удовольствием обмывать его, начав с лица, с усов и бороды, перемежая движения рук с поцелуями. И вновь он долго не мог оставаться спокойным, испытывая сладостное прекрасное вожделение. Обмывая его и играясь, на этот раз она не спешила исполнить его прихоть, подставляя к его губам свои упругие груди, крепче и крепче разжигая взаимное влечение.
Время остановилось для них. Он больше не думал о грехе, о гневе Божием, об искуплении. Он отдавался своему животному инстинкту и блаженствовал, ощущая, будто находится в плотском земном раю...
Намывшись и натешившись, они отправились к столу, завернувшись в заготовленные заранее большие простыни.
— И как зовут-то тебя, монашек, — спросила она наконец о том, с чего люди начинают обычно своё знакомство.
— Иосифом, — ответил он, насыщаясь нежной рыбой, тёплым ещё пирогом.
— А меня Фенечкой, Февроньей, — блаженно улыбалась она, глядя на него в упор яркими влюблёнными глазами.
Свеча горела совсем рядом, и только тут он ещё раз, как и тогда на ярмарке, впервые прямо посмотрел в её хорошо видимые теперь глаза и снова подивился, как они красивы. Здесь, в полутьме, они казались не небесно-синими, как там, при дневном свете, а тёмными, словно глубокая вода с сияющими отблесками солнца на ней.
— Ты не подумай, что я совсем уж какая-то непутёвая, грешница, — любуясь тем, как он ест, решила она наконец-то объяснить или оправдать своё необычное, мягко говоря, поведение. — Меня ведь совсем девчонкой, без моего согласия, замуж отдали. За купца богатого, немолодого. Я и не сопротивлялась, привыкла мамку с батей слушаться. Мы бедно жили, а он богатые подарки мне дарил, добрым казался. Да почему казался, он и теперь добрый, грех жаловаться. Не знала я тогда, что любовь какая-то на свете бывает, и никто не объяснил мне этого.
Она приумолкла ненадолго, привстала и, вытянув шею, осторожно поцеловала его во влажные губы. Усмехнулась:
— Грех говорить такое, да что уж теперь скрывать... Муж-то мой и поначалу в постели слабеньким оказался, а застудился малость и совсем силу потерял. Так что ни деток у меня нет, ничего... Вот уж пять лет с ним живём, как добрые соседи. А недавно, грех сказать, начала я чужих мужиков замечать, задумываться, какие они — другие мужчины-то. Мучиться начала от одиночества своего, по ночам метаться. Не знаю, знакомо ли тебе это.
Он лишь понимающе усмехнулся в ответ.
— Да, но ты монах, у тебя есть и другие утехи, да небось не очень-то вы и обеты свои держите, видела я, как ваши чернецы на меня поглядывают. Только обычно мне по сторонам глазеть недосуг: я всегда под надзором. Муж мой знает свою вину, балует меня, наряжает, работой не утруждает, прислугу держит. А вот одну никуда не отпускает. Церковь да базар — все мои утехи. Хотя я и сама свой долг понимаю, всё от греха подальше держалась. Жалко мужа бесчестить, человек он незлой. А тебя увидела, новенького, красивого, так сердце и застучало. Сразу решила — должен ты моим стать, хоть раз в жизни настоящую радость испытаю, а там пропади всё пропадом. Будь что будет. Оттого я так к тебе льнула. Грешна. И давно ко греху этому приготовилась. Это счастье, что именно ты мне подвернулся, что именно тебя я полюбила...
Видя, что он закончил есть, она налила ему крепкого мёда. — Выпей на радость!
Он отпил, но лишь глоток, отодвинул:
— Нельзя ныне, грех, ты мне водички лучше дай.
— Да какой уж теперь грех — усмехнулась она. — Потом за всё сразу отвечать будешь!
— Не в этом дело. Мне скоро на послушание идти, в хлебню. Работа там тяжёлая. Нельзя пить.
— А... — проговорила она. — Тогда вот сок вишнёвый, он силы хорошо подкрепляет.
Иосиф выпил, и она вновь прильнула к нему, заглянула в глаза:
— Я нравлюсь тебе?
— Да, — ответил он, погладив влажные пшеничные волосы.
— Ты сам тверской? — спросила она неожиданно, словно впервые задумавшись об их будущем.
— Нет, не тверской, — ответил он. — Из Боровского княжества. Идём паломниками на север, в Кириллов монастырь, на Белое озеро.
— А сюда как попал? Надолго?
— Тебя повидать захотел, — пошутил он.
— Я же серьёзно спрашиваю!
— Как паломник. Поглядеть захотелось, как другие монастыри устроены, чем различаются меж собой.
— Разве они разные? Не по одним правилам живут?
— Нет, по разным. У каждого — свой устав. В чём-то похожи, в чём-то разные.
— Тебе-то зачем это надо? Разве свой монастырь сотворить хочешь?
— Почему бы и нет?
— Можно, я тогда к тебе в монахи пойду? — развеселилась она.
— Тогда это уже не монастырём будет называться...
— Ну и пусть, главное, чтобы ты был рядом.
— Муж вот твой нас сейчас разыщет, будет нам с тобой потеха!
