Торопливо притянул её за голову, поцеловал в губы и, повернувшись, торопливо пошёл в противоположную от дома сторону — к калитке. Она сделала шаг следом за ним, испугавшись, что видит его в последний раз, но поняла, что ничего всё равно не изменит, и вернулась в баню. Затушив светильник в парилке и свечу, вышла на улицу, медленно прикрыв за собой дверь, и так же медленно, несмотря на то что мороз пощипывал под кортелем её голое тело, двинулась в сторону дома.
В это время Иосиф спешил к себе. Тихо проскользнул в монастырские хозяйственные ворота, стараясь поменьше скрипеть снегом, так же тихо вошёл в свою келью, сел на постель. Кажется, его никто не заметил. А если и заметил — ничего страшного, он мог выйти по нужде, мог прогуляться из-за бессонницы. Магнитом притягивала к себе подушка, и Иосиф заколебался: до пробуждения оставалось совсем немного времени, пора было будить товарища, но очень уж хотелось хотя бы чуток полежать.
Он скинул шубейку и, прикрывшись ею, в чём был, прилёг ненадолго на свою скамью.
Проснулся, когда за окном стоял полный день. Всё вспомнил, вскинулся, быстро прочёл молитву, омыл лицо холодной водой и бросился в пекарню. На дворе было пустынно — братия уже служила литургию. Стало быть, он не услышал, как встал и собирался на послушание Герасим, не слышал зова колокола на утреню и на литургию...
Герасим встретил его добрым заботливым взглядом:
— Ты был на литургии? — они ходили туда по очереди и теперь как раз был черёд Иосифа.
— Нет, брат, я всё проспал, — пряча глаза от стыда, ответил он.
— Ты здоров? Я ещё с вечера приметил у тебя какую-то лихорадку, а утром подхожу будить — ты не слышишь. Я наклонился, вижу — дышишь, живой, а не отзываешься. Подошёл к тебе со свечой — лицо красное. Ну, думаю, разболелся ты не на шутку. Решил, что лучше тебе отоспаться.
Голос Герасима был ласков, участлив.
— Да, брат, прости, что подвёл вас, — отозвался Иосиф. — Мне, кажется, нездоровилось, но теперь всё в порядке. Тяжело было без меня управляться?
Он оглядел пекарню. Тут уже всё было готово к обеду. Ровными рядами лежали румяные калачи, прикрытый ширинками остывал свежеиспечённый хлеб, в специальных формах покоились большие пироги с рыбой. Продолжались праздничные дни, оттого кухня с пекарней работали по двойной нагрузке, стараясь побаловать братию, нищих и паломников вкусной едой.
— Слава Богу, отработали, — перекрестился на вопрос Иосифа Герасим. — Пришлось, конечно, покрутиться, но мы с братом Андреем постарались. Осталось почистить формы да пекарню прибрать, дрова к завтрему приготовить, муки просеять.
Иосиф скинул шубейку и с усердием принялся за дела, стараясь искупить свою вину. Мыл, чистил, скрёб, таскал в трапезную и в странноприимную корзины с хлебом и пирогами к обеду.
За столом настоятель подозрительно поглядел на него:
— Отчего не был на службе? Я хочу поглядеть, как ты на клиросе читать можешь... Не верю, что неграмотен. Совсем все разленились. Скоро ни читать, ни петь некому будет!
Иосиф уклонился от разговора, а Антоний и не возвращался больше к нему. Он был рассержен тем, что на литургии не оказалось и половины иноков, все занимались какими-то непонятными делами, совсем отбивались от рук. Но он был голоден и совсем не хотел теперь устраивать разборок. Поэтому вместе со всеми принялся за еду. Кажется, Иосифовой ночной проказы никто не заметил. И он тоже принялся за еду. Несмотря на обильную ночную трапезу, аппетит у него был отменный.
После обеда братья разошлись по кельям — на отдых. Отправились к себе и Иосиф с Герасимом. Легли по своим местам. Герасим сразу засопел, а Иосиф вспомнил своё ночное приключение, Фенечку и затосковал по ней. Он испытывал ещё одно небывалое прежде ощущение. Будто неведомая сила тянула его немедленно подняться и пойти к Фенечке. В центре груди, там, где он предполагал местонахождение души, образовался какой-то болезненный ком, словно вся его душа сконцентрировалась в одном месте и ныла, требуя исполнения её воли. Всё его тело, каждая клетка стремились к ней, жаждали испытать вновь уже изведанного накануне наслаждения.
Но трезвая мысль упорно возвращала к действительности. Ну, пойдёшь, найдёшь, обнимешь её. А потом-то что? Ты лучше дай себе отчёт, почему так легко попался в греховные сети? То ли Господь, который всё знает и видит, попустил, то ли сатана попутал, а он, Иосиф, не смог устоять? Вновь паломник обратился к Господу, прочёл несколько покаянных молитв и за ними незаметно заснул.
