— Не отыщет. Уехал он. Товары в Новгород повёз по велению великого князя нашего Михаила Борисовича. Голод там, говорят. Великий князь Московский недавно осаду снял, так разрешили хлеб в город завозить, заработать хорошо можно, вот муж и решил сам туда поехать. Так что нескоро воротится. Сегодня только и отбыл.
— А вдруг?
— Дуняшка тогда предупредит — она в доме караулит. Да только не воротится он.
— А кто ещё в доме есть?
— Никого. Мамаша его померла год назад. Детишками нас Господь не наградил. Садовника — он у нас в сторожке живёт, — я домой в деревню на пару дней отпустила. Одна Дуняшка и осталась. Но ей я доверяю. Она со мной с детства, её мне родители в приданое отдали.
Февронья говорила быстро и весело, словно хотела удержать его тем разговором рядом, укрепить его интерес к себе. Он и в самом деле слушал с любопытством. Мирскими делами он занимался мало, а тут была для него новая жизнь, по-своему интересная.
Однако время неумолимо двигалось, он почувствовал, что пора собираться. Уходить не хотелось, спать — тоже, но он понимал, что надо хотя бы немного передохнуть, ибо день предстоял, как всегда, нелёгкий: работа на пекарне, службы в храме. Конечно, можно было сказаться больным, но он не привык уступать своим слабостям: раз оступишься, другой, а там и на другую дорожку собьёшься, далёкую от благочестия и духовности. Так ещё Пафнутий говаривал. Хотя, что теперь рассуждать об этом, он и так не на шутку заблудился. Вновь зашевелилась совесть.
— Пора мне, — тихо проговорил он, погладив ещё раз её прекрасные волосы.
— Почему так скоро? — вскинулась Фенечка и крепко обвила его шею руками, принялась целовать. — Погоди ещё, до рассвета далеко, ещё даже первые петухи петь не принимались. Ночь глубокая!
Руки её заскользили по его коже, вниз, вновь пробуждая волнение. Терять ему было более уже нечего, и он, не сопротивляясь, помог ей размотать на себе простыню и покорно пошёл за ней следом в парилку, где было теплее и уютнее. Там, лёжа на полатях и слившись с нею, он вновь испытал всю гамму несравненного плотского восторга, которого лишала его прежде избранная им добровольно судьба. Он истратил за эту ночь столько сил и энергии, что, растянувшись рядом с ней на влажных тёплых досках, на какое-то мгновение отключился, заснул.
Пришёл в себя оттого, что она пристально глядела на него. Её лицо было повёрнуто в сторону лампады, и он видел, как отсвечивают её глаза. Он приподнялся и поцеловал их.
— Прости, я уснул. И долго спал?
— Нет-нет, всего несколько минут.
В этот момент за окнами послышался голос раннего петуха. Иосиф приподнялся, высвободился из её рук, встал на пол.
— Теперь я должен спешить. Скоро товарищ мой встанет, хватится меня. Не хотелось бы оправдываться перед ним, он человек правильный, чистый, может не понять меня, осудить. Мне бы не хотелось этого.
Они вновь вышли в предбанник, и он начал одеваться. Она тоже подняла свой кортель, накинула его на себя, запахнула. Сунула босые ноги прямо в башмачки — маленькие, подбитые внутри мехом.
— Приходи ко мне завтра сюда, — попросила она. — Муж ещё не скоро вернётся. Да если и вернётся, мы что-нибудь придумаем, мы с ним в разных комнатах спим, он не узнает, если я ночью из дома выйду. Он крепко спит... — торопливо уговаривала она Иосифа, пока он собирался. — Ты теперь единственная радость моя, не бросай меня теперь! Дай хоть немного тобой насытиться. Не бросишь?
Она вновь подошла к нему, вновь обвила его руками — молодая, крепкая, столь привлекательная, что и теперь, утомлённый и спешащий, он вновь ощутил волнение. Но всё же отстранил Фенечку, надел свою шапку, снял дверной крючок с петли.
— Мне пора уходить.
— Ты помнишь дорогу? Я провожу тебя до ограды, покажу, как лучше добраться.
— Помню, не волнуйся. Мимо монастырского забора не проскочишь!
— Я буду ждать тебя здесь каждую ночь, до самого воскресенья. А тогда, если не придёшь, сама на обедню пожалую и прямо в соборе при всех целовать тебя примусь. Да ты не пугайся, я шучу! Обещай мне, что придёшь!
— Не знаю, Фенечка, не знаю, что завтра со мною будет. Если Господь не отвратит меня, не накажет, может, ещё и приду. Но не могу твёрдо обещать. Я и без того крепко нагрешил.
— Господи, как я теперь жить-то без тебя стану! — всхлипнула она и повисла у него на шее.
Он прижал её к себе в последний раз и решительно открыл дверь. Хлынул морозный воздух, показавшийся после банной духоты жгучим и ароматным. На улице ещё стояла ночь, но небо предательски очистилось, яркая, почти полная луна хорошо освещала сад, широкую, проторённую в снегу дорожку, закутанные тряпьём фруктовые деревья. Неподалёку виднелся двухэтажный дом.
— Ты беги, беги, а не то простынешь, — уговаривал он Фенечку, — не стой на морозе!
