Теперь взор его обратился на Иосифа. Игумен не мог поверить, что сей инок с умным утончённым лицом может быть неграмотен. Не получаются такие лица без усиленной духовной работы над собой, без чтения и размышлений о высших материях.
По окончании службы Антоний знаком подозвал к себе Иосифа.
— Завтра в пекарню пошлю нового послушника с утра, пусть Герасим покажет ему, что там и как делать, а сам приходи сюда, в храм, я тебе новое послушание дам.
Иосиф ничего не ответил на приказ игумена. Работа в пекарне считалась одной из самых тяжёлых и грязных, и он мог бы порадоваться, что избавился от неё. Но его внезапно охватило равнодушие к происходящему. Он вспомнил слова святого Исаака Сирина о том, что обет молчальничества — матерь покаяния, и ощутил потребность хоть на какое-то время запечатать уста свои от словоизлияния. Возможно, это Господь надоумил его таким образом отсечь себя от зла, достичь покоя. А к работе он был готов к любой, этого он не опасался.
Герасим ожидал его у соборных ворот, и они вместе двинулись к своей келье, где каждый занялся своим делом. Герасим, по обычаю, уселся за книги, Иосиф принялся хлопотать по хозяйству, носить дрова и воду, протапливать печь на ночь.
Вечером, как положено, сходили ещё и на повечерницу, помолились и у себя в келье. Довольно скоро Герасим обратил внимание на загадочное поведение сокелейника, который всё время молчал, а на его вопросы отвечал лишь односложным «угу» или отрицательным мычанием.
— Ты, брат, никак помолчать решил? — догадался, наконец, он.
Услышав этот вопрос, Иосиф задвинул поглубже в печь глиняный горшок, в котором собирался вскипятить воду, чтобы сделать настой трав для вечерней трапезы и помыться, и подошёл к столу, за которым работал товарищ, присел рядом. Поглядели в глаза друг другу, и Иосиф тихо произнёс:
— Грехов много накопилось, надо поразмыслить, покой обрести...
— Что ж, брат, дело хорошее, мешать не стану, молись!
Растопив печь и завершив всё необходимое по хозяйству, Иосиф вышел в сени, где было прохладнее, чем в передней, но, благодаря выходившему сюда одному из боков печи, вполне терпимо. Тут он упал на колени перед образом Спасителя и принялся с усердием молиться, призывая помочь ему избавиться от наваждения, коим продолжал совращать инока лукавый. Иосиф глядел на икону, обращаясь к Богу, но мыслями его полностью владела Фенечка с её просторной баней, свечами, полатями, пышными, податливыми грудями, нежной кожей, гибким животом...
Одна за другой всплывали в мыслях сцены, как она нежно обмывает его тело, ноги, как медленно приближается рука её к самому сокровенному, и трепет охватывал его тело, и бес надсмехался над ним из угла комнаты, видя его плотские муки.
Иосиф оставил молитву, и, охватив голову, стоял так в безмолвии на коленях, превратившись в онемевшего истукана, не в силах побороть свою похоть. Он представлял, как в это время Февронья уже приказывает своей Дуняшке истопить баню, а может быть, и сама, стараясь, чтобы никто не видел, носит туда вместе с ней воду, как выкладывает дрова и разжигает их. Как готовит угощение к столу — пышные пироги с рыбой, блины с икрой, ещё что-то вкусное. И ждёт его...
Но нет, он не придёт. Если Господь даст ему силы устоять. Если отвратит его от нового греха, от его повторения. Но для этого надо молиться. Иосиф разгибался, вставал, приходил в чувство и, вновь испытывая муки неутолённой страсти и душевного терзания, хватался за молитву как утопающий за соломинку:
— Господи, в покаянии прими мя! Господи, не оставь меня! Господи, не введи меня в напасть. Господи, дай мне мысль благую, Господи, дай мне слёзы и память смертную и умиление. Господи, дай мне помысл исповедания грехов моих. Господи, дай мне смирение, целомудрие и послушание.
Обращение к Богу звучало в его устах как вопль о спасении, как надежда на его помощь. Но Господь не давал ему ни мысли благой, ни целомудрия, ни памяти смертной. Вновь верх брал сатана-соблазнитель и манил его Фенечкой в свою западню, распаляя его воображение. Иосиф то бросал молитву, считая её искусственной и греховной в такой ситуации, то вновь стоял на коленях в безмолвии и муках, будто хотел удержать себя от дурного поступка, собственными руками охватив себя за голову.
Шли минуты, а может быть, и часы, надвигалась ночь — Иосиф не ощущал времени. Очнулся лишь на зов Герасима к столу, выпить перед сном горячего целебного настоя из трав. Молча выпили по кружке при мерцании неяркого огня масляного светильника, сгрызли по сухарику: их потихоньку сушили и собирали себе в дорогу и накопили уже целый полотняный мешочек. Оттуда брали и для того, чтобы подкрепиться, когда требовалось.
