Помолились в последний раз и приготовились ко сну. Иосиф твёрдо решил остаться в эту ночь в собственной постели. Он разделся и лёг, но борьба в душе его не утихала. Минувшая ночь, встреча с женщиной разбудили уснувшие было в нём мощные жизненные силы, и теперь у него не хватало воли обуздать свою страсть, которая, как весенняя река, неслась, бурлила, сметая на пути все преграды. Это был зов Природы, одолеть который он мог лишь вопреки ей же самой, её законам. Иосиф понимал: сумеет победить себя теперь — сумеет и потом. Наверное. Но это значило, что больше он никогда не увидит свою Февронью. Никогда. И также никогда не испытает того наслаждения, которое познал он прошлой ночью. Он должен будет подавить, уничтожить свои мужские силы, которыми наградила его судьба. Но как же грустно и отчаянно осознавать это зловещее понятие «никогда». Словно живьём в гроб ложишься. Словно закапываешь в землю часть себя, часть своей плоти, часть дара Божия. Вот ведь противоречие! Сам же Создатель наградил его силой и страстью, и сам же запретил использовать их по прямому назначению! Где тут логика? В чём смысл?
Иосиф поворачивался с боку на бок, вновь то и дело призывая на помощь молитву, но сон не шёл, успокоение не наступало. Напротив, напряжение его, казалось, достигло предела. Он по минутам, словно видя это наяву, представлял, что делала Фенечка в это время. Вот она послала девку встречать его возле ворот, и девка эта, промёрзнув как следует, вернулась в дом, сказав, что ждать уже бесполезно, что гость, если пожелает, сам дорогу найдёт. Вот она, набросив на домашнее платье тёплую шубку, сама вышла к калитке поглядеть, не идёт ли он. Вот заглянула в баньку «на счастье» — вдруг он там. Вернулась в дом, прилегла на минутку, послав Дуняшку сторожить у калитки. Та небось спит уже на лавке в тёплом предбаннике. А вода там стынет, и пар потихоньку уходит из раскалённых недавно камней. И руки нежные Фенечкины без дела мнут подушку, вместо того чтобы ласкать его, одаривать восторгом. Он точно чувствовал, что она не спит. Всем своим существом, всей душой она теперь с ним, оттого их разлучённые тела маются, не в силах объединиться так же, как и их души.
А может быть, пойти? На минутку, на полчаса, только увидеть её, прижать к себе, поцеловать, в последний раз утолить годами копившийся голод по женскому телу? Конечно, это грех перед Богом, это преступление, может быть, и перед её мужем. Хотя, если он не способен любодействовать со своею женой, то не должен винить её за то, что она потянулась к другому. Ведь она-то не давала монашеских обетов! Но как быть с обещанием хранить верность супругу, который она принесла перед алтарём? Опять тут запутаешься... Грех, всё грех, и нечего искать оправдания себе и ей...
А тело бьёт озноб, руки покрываются влагой, и не просто похотливое желание, а неземное, нечеловеческое влечение уже совсем безрассудно поднимает его с постели, вынуждает дрожащими руками натягивать на себя одежду, вязаные носки, сапоги и выводит его на улицу. Тут пасмурно, идёт крупный тихий снег, стоит несильный, приятный морозец. Но он почти не замечает, сколь удачна погода, как хорошо, что его не видно и на расстоянии десяти шагов.
Дверь в хозяйственных воротах, как и накануне, заперта лишь изнутри и лишь для видимости. Он выходит за калитку и видит едва различимый, припорошённый новым снегом след, ведущий от неё. Он знает, кто оставил его, знает, куда он ведёт. И уже не оглядываясь по сторонам, зная, что не заплутает, спешит к цели.
В предбаннике тепло, горит, как и накануне, толстая свеча в массивном подсвечнике, накрыт стол. В углу лежит какая-то одежда, но предбанник пуст. От огорчения у него заныло сердце, он присел на лавку прямо в чём был, в тёплой одежде, в шубейке. Снял лишь шапку и вытер запотевший лоб. Опоздал! И что теперь? Уходить или раздеться?
Он ещё в пути успел запариться от спешки и волнения, теперь же, в тепле и в пару, ему стало и совсем жарко. Он расстегнул шубейку и верхние пуговицы мантии, снял шарф, совсем раскрыв шею.
«Вот и хорошо, что её нет, — подумал он обиженно. — Стало быть, не ждала. А значит, и делать мне тут нечего. Пробежался, охладился, пора и домой».
От одной этой мысли вновь защемило сердце, и слёзы обиды, будто у неопытного юнца, подступили к глазам. И он продолжал сидеть, не шевелясь, натапливая испарину.
Неожиданно отворилась дверца парной и на пороге появилась сама Фенечка, прикрытая лишь простынкой. Увидев его, она протянула навстречу руки, и простыня медленно спала с неё, как с какой-нибудь морской языческой богини. Светлые волосы её были сзади перетянуты лентой, и вся она, упругая, нежная, желанная, чистая, готовая к плотской любви, предстала перед ним.
Он приподнялся, сделал шаг навстречу, и вот они уже не только душой, но и телом вместе. Они даже не целовались, они просто слились в одно целое и стояли так, словно залечивая рану, словно исцеляя содранную кожу, пострадавшую в момент их разъединения, смертельного для обоих.
