— Ты же замёрзнешь, — наконец спохватился он, распахнул шубейку и охватил её полами.
И снова они замерли рядом.
— Я чувствовала, что ты придёшь, — наконец зашептала она, — я очень боялась, что больше не увижу тебя, но знала, знала, что ты придёшь...
— А я уже собирался уйти, гляжу — нет никого, — так же тихо шептал он в ответ.
— Это я погреться зашла. Всё ждала тебя у калитки, замёрзла, ну и решила погреться. Подумала, что ты уже не придёшь. Да, я слышала, что кто-то зашёл в баню. Показалось, что это Дуняшка проведать меня явилась. Жду, жду, а её всё нет, дай, думаю, погляжу, почему не заходит. А это ты!
Она, продолжая говорить, уже начинала раздевать его. Он помогал её маленьким проворным ручкам, и снова страсть заполнила всё его существо. Едва раздев, она схватила его за руки и потянула за собой в парилку. А ещё через полчаса он ощутил, как ноющий весь вечер тяжёлый ком под сердцем растопился, и блаженство растеклось по всем его членам...
— Я не верю, не верю, что ты сможешь оставить меня, — проговорила она, и в глазах её засветились слезинки, когда они, насытившись друг другом и намывшись, приступили к ночной трапезе.
Немало времени понадобилось Иосифу, чтобы успокоить возлюбленную. Он больше не говорил ей о разлуке, он уже понял, что они смогут расстаться, лишь если он сбежит из города, и подальше. И необходимо сделать это. Иначе страданий и даже неприятностей не избежать. Он уже видел, что страсть его не избывает, чувство не уменьшается, скорее, наоборот. В обители же могут узнать о его отлучках, их непременно кто-то увидит вместе, заметят его возле чужой калитки... К тому же скоро вернётся муж Фенечки, обоих станут мучить угрызения совести... При любом повороте дел разлуки не избежать, но позже она лишь усугубится позором и унижением для обоих.
— Давай убежим отсюда, — словно прочитав его мысли, предложила Фенечка. — Я готова жить с тобой в любой деревенской избе, быть бедной, работать не покладая рук день и ночь. Давай сбежим! Куда глаза глядят. На работу наймёмся! У меня немного денег есть, домик небольшой купим! Остальное заработаем...
Её предложение сначала озадачило его. Но он тут же отмёл сомнения:
— Не можем мы сделать этого, Фенечка, — проговорил он ласково. — Не имеем права мужа твоего обманывать. И я обет дал — не могу нарушить его. Я дорогу свою выбрал и не имею права сойти с неё. Не создан я для семейной жизни, у меня иное назначение на земле.
Иосиф отчётливо представил себя крестьянином, который пашет землю, живёт с женой в маленьком доме, растит кучу детей, перебивается с хлеба на воду, прячется от налогов, от доносчиков, которые могут обнаружить, что он живёт с чужой женой... Он представил всё это отчётливо и содрогнулся. Нет, не за тем пошёл он в монастырь, чтобы вдруг бросить всё и в его годы начать сначала, с нищеты, с нуля. Не для того принял постриг, чтобы затем окунуться во все тяготы мирской жизни, хлебнуть полной мерой всю её мерзость. Он пошёл, чтобы спасать свою душу, чтобы сражаться с самим сатаной, а не с грязными сборщиками податей, с богатыми хозяевами, с соседями за кусок хлеба, с погодой, с детьми, даже если это будут и его собственные дети...
Он не сказал своих мыслей Фенечке, но уже сделал свой выбор. Он тихонько отстранил её от себя и начал одеваться. Она села рядом на лавку, закрыла лицо руками и принялась плакать. Сердце его дрогнуло от жалости, но он понимал, что если продолжать идти на поводу чувств и страстей, то это будет лишь начало, что за все удовольствия придётся платить не только в будущем, перед Господом, но и здесь, на земле, уже скоро — страданиями, волнениями, стыдом.
— Я завтра тоже буду ждать тебя здесь, — кинулась она к нему на шею, увидев, что он уже собрался и готов к выходу. — Ты придёшь?
Она заглядывала ему в глаза, целовала лицо, одежду.
— Я пока не знаю, радость моя, — отстранялся он от неё. — Ты же понимаешь, что грех мы совершаем великий, что нельзя нам видеться больше.
С трудом оторвался он от неё, не успевшей ещё одеться, закутанной лишь в небольшую простыню. Выскочил наружу и сделал шаг к калитке. Но, услышав, что стукнула дверца, оглянулся. Она стояла босая на снегу всё в той же простыне, и на голые её плечи и волосы падал снег. Он было рванулся назад, чтобы отвести её обратно в баню, но остановил себя: так никогда не уйдёшь, не оторвёшься. Лишь крикнул ей:
— Уйди, а не то больше не увидимся!
Она сделала ещё шаг к нему, но он кинулся к калитке и, лишь дотронувшись до неё, обернулся снова. Ослабевший снегопад всё-таки затруднял видимость, и баня отсюда казалась лишь слабым тёмным пятном. Фенечки же не было видно совсем. Возможно, ушла. «Не дурочка, не замёрзнет», — подумал он и почти бегом направился к монастырю. Его предыдущий след был уже занесён снегом, стало быть, до утра занесёт и новый, решил он, но на всякий случай сделал небольшой крюк, прогулявшись по широкой дороге перед монастырскими главными воротами, где уже отпечатались несколько свежих следов человека и повозки. Затем вернулся к воротам хозяйственного двора.
