— Нет, это не Дионисия письмо, это почитаемая у нас икона работы Андрея Рублёва, — вывел Иосифа из задумчивости голос Антония, отвечавшего на вопрос. — По преданию, молясь возле этой самой Богородичной иконы в Симоновом монастыре, услышал наш преподобный глас, повелевающий идти сюда, в Белозерскую сторону. Иконку-то он с собой взял, с тех пор она покровительствует нашей обители. В этом храме больше нет икон преподобного Дионисия Глушицкого, две другие находятся в храме Иоанна Предтечи, позже и их увидите. Бывал у нас недавно ещё один мастер, Дионисий, тот, что ваш Пафнутьев монастырь расписывал, он нам тоже две иконы оставил.
Закончив осмотр храма, вышли на освящённую солнцем паперть, на которой таял снег. Сердито каркнула рядом ворона, звонко отозвались сразу несколько пташек. Звуки их голосов переливчато и радостно разносились окрест. По всем приметам надвигалась весна.
Храм располагался на небольшой возвышенности, отсюда хорошо были видны прочные деревянные стены монастыря, многочисленные кельи и хозяйственные постройки.
— Вон там, рядом с трапезной, наша хлебня, — Антоний показал в сторону. — А я вас ненадолго проведу в наше книгохранилище, потом поглядим нашу святыню — келью игумена-основателя Кирилла Белозерского, его вещи.
Он сошёл с паперти и быстро направился к просторной избе, из трубы которой курился лёгкий дымок. В сенях было тепло. Гости разделись, скинул свою шубу прямо на лавку и казначей. Молодой послушник, появившийся в дверях палаты, гостеприимно пригласил их внутрь.
— Знакомьтесь, это Григорий Тушин, — остановился напротив него казначей. — Мы его к пострижению готовим, к осени, ежели никаких неожиданностей не приключится. Переписчик книг он у нас замечательный. Грамоте с детства обучен, память у него беспримерная, книги многие, не глядя в текст, пересказывает. Почерк ровный и красивый. И дело своё любит.
От стольких сразу похвал послушник засмущался, опустил глаза, и все заметили его длинные тёмные ресницы, словно опахала бросившие тени на щёки.
— Я не боюсь его перехвалить, он у нас застенчив, как девица, а трудится день и ночь, хоть тут, хоть в своей келье, когда ни придёшь — всё за рукописью. Гляди не испорти глаза свои красивые, — пожурил он Григория, действительно симпатичного молодца с благородными утончёнными чертами лица.
Тот ещё больше смутился и уж совсем боялся поднять глаза на гостей.
Они вошли в палату. Здесь стояли два стола, за которыми работали переписчики, и лавки, наполовину занятые книгами и бумагой. Большие, в кожаных переплётах рукописи стояли на поставцах, на большом, окованном железом сундуке. Следующая комната, поменьше первой, тоже была заполнена книгами.
«Да тут их не менее сотни!» — не то с завистью, не то с восхищением подумал Иосиф. Зависть сразу придавил: «У меня в обители будет не меньше», — пообещал он сам себе. Оглянулся на своего спутника Герасима. Тот уже листал что-то, не замечая ничего вокруг, а когда поднял глаза на Иосифа, стало ясно, что он просто счастлив.
Антоний тем временем знакомил их со вторым переписчиком, который при появлении гостей тут же начал их пристрастно изучать пытливыми зеленоватыми глазами. Было ему лет под сорок, вид он имел ничем, кроме своих ярких пытливых глаз, не примечательный.
— Это наш вольнодумец Ефросин, — представил его Антоний. — Любитель апокрифы да прочие неблаговидные письмена размножать. Нет, пожалуй, на всей Руси книги, которой бы он не прочёл. Более пятнадцати лет в Кирилловом трудится. А ныне в опале он у игумена за свои вольности. По его приказу «Торжественник» переписывает. Надоело небось? — обратился он к чернецу.
— Не говори, брат, — кивнул тот в знак согласия и выдавил из себя приветливую улыбку.
Судя по всему, он совершенно не обиделся на данную ему характеристику.
— Приходите к нам, если литературой интересуетесь, тут есть что почитать, — предложил он гостям, более ориентируясь на Герасима, неведомо как почуяв в нём своего собрата по рукописному труду.
— Я ведь тоже у себя в монастыре книги множил, — не утерпел, похвалился тот, подтвердив предположение Ефросина.
— А у нас как раз переписчиков не хватает! — обрадовался чернец, которому явно приглянулся новый ласковый человек, от которого он ждал новых свежих идей и рассказов. — Ты скажи о своём желании нашему игумену, он тебя сюда и пошлёт. Попроси брата Антония словечко за тебя замолвить, его игумен слушается.
Ефросин оживился, его пытливые зелёные глаза подобрели, засветились.
— Будем рады видеть вас тут снова, — напомнил он гостям на прощание.
Солнце поднималось всё выше, подтапливая снег, казначей даже не стал застёгивать свою знатную шубу.
— Не в самое лучшее времечко вы к нам пожаловали, — молвил он мечтательно, будучи в добром лирическом настрое. — Всё кругом ровно да бело, лишь лес темнеется. А вот ежели тепла дождётесь, — растает всё, зазеленеет, озёра да реки наши увидите, вот тогда поймёте, какая тут красота несказанная. Знал наш чудотворец-основатель, где место выбирать. А летом до глубокой ночи солнце в небе стоит! Чудо великое! Кстати, надолго вы к нам?
