— Вижу я, вы все на книги глядите да на бумаги, но если их подробно рассматривать, так это надолго, никакого времени не хватит. Эти книги собственной рукой преподобного переписаны. Мы их читать теперь не даём, только тут поглядеть можно. Ветшает всё, портятся. Поначалу хотели все в храм поместить или в книгохранилище. Потом подумали — распылится всё меж иных-то вещей, затеряется. А тут все вместе, под присмотром, в бережении. Ключи имеются лишь у меня, у настоятеля да у инока, который за домиком смотрит. Без надобности тут никто не бывает.
Увидев, что Герасим взял со стола Евангелие, Антоний пояснил:
— Эту единственную книгу как раз не сам преподобный переписывал, а ученик его Христофор. Здесь она одна лишь, так сказать, посторонняя, но игумен любил её и пользовался ею постоянно, оттого она тут оставлена. А остальные тринадцать книг — все лично им самим написаны. От него-то и пошла в монастыре нашем традиция книги собирать. Все игумены подражали преподобному Кириллу и сами не считали для себя зазорным сей труд кропотливый. Да вы не спешите их листать, у нас все они, наново другими переписчиками перебелённые, есть в библиотеке. Там и возьмёте к себе в келью, если вас что-то заинтересует. А тут лучше письма основателя поглядите. Это лучшее свидетельство о житии нашего старца.
Антоний открыл одну из кожаных папок и достал плотный, пожелтевший слегка, сложенный пополам лист бумаги, исписанный крупным полууставом с двух сторон. Прочёл:
— «Духованая граммата Преп. Кирилла», — и протянул её Иосифу, ибо тому не терпелось взять лист в руки, прочесть хоть несколько строк, написанных самим преподобным старцем, попытаться понять принципы, по которым он жил, по которым строил свою обитель, взаимоотношения с иноками.
Но Антоний мягко отстранил лист от глаз гостя:
— Теперь некогда читать, если захотите, я вам ключ позже дам, на досуге и займётесь этим делом. А теперь вот ещё поглядите копии с писем, которые чудотворец наш писал знаменитым князьям русским. Это — послание великому князю Василию Дмитриевичу, дедушке нынешнего государя. Это — его брату Юрию Дмитриевичу Звенигородскому, тоже сыну Дмитрия Донского. А это — их третьему брату, Андрею Дмитриевичу, владельцу здешних земель, князю Можайскому и Белозерскому. Весьма любопытно, только прочтёте в другой раз, теперь нам на литургию пора, а потом и на обед...
Они вернулись в сени, молча набросили свои тёплые одёжки. Вновь перекрестились на образа и выбрались на яркий солнечный свет. День был в самом разгаре. Иосиф задержался возле знаменательной кельи и тихо обратился с молитвой к преподобному, чьи вещи и писания он только что держал в руках:
— Отче, помолись за меня перед Всевышним, пусть простит мне грех, окаянному!
По пути к храму, оглянувшись по сторонам и понизив голос, казначей тихо дополнил свой рассказ об обители:
— Есть у нас и ещё одна достопримечательность, но её редко кому показывают. Живёт у нас чернец необычный, да вы небось немало о нём слышали, Басенок Фёдор Васильевич, боярин великого князя Василия Тёмного, отца нынешнего государя. Знатный был боярин, властный, воевода известный. Поддержал он в трудную минуту семью великокняжескую, на их стороне против Шемяки выступил, уважали его за это в Москве. Да в тот самый год, как умер великий князь Василий Тёмный, ослепили его по приказу государя нынешнего и сослали в железах в наш монастырь. Теперь он совсем стар стал, слаб, болеет часто. Железа, конечно, с него сняли, иногда в храм на службу приводят. А так более сидит он в своей келье тесной, думу горькую думает.
— Это не отец нынешнего посла великокняжеского Басенкова Никиты, у которого двор большой на Арбате, неподалёку от стен городских?
— Его самого. А вы о нём откуда знаете?
— К нам в монастырь он не раз приезжал, вклады делал. Говорят, в чести он у государя нынешнего.
— Может быть. Раза два он и у нас бывал, с отцом виделся. Говорят, специально у великого князя разрешение брал.
— А что же так жестоко поступил государь с боярином-то отцовским любимым?
Казначей Антоний вновь оглянулся по сторонам, будто открывал невесть какую тайну:
— Там длинная история, теперь мне недосуг о ней рассказывать. Суть в том, что как раз в тот год, как разболелся отец нынешнего государя и помирать собирался, совершил Басенок с товарищами попытку освободить из заточения Василия Ярославича, внука Владимира Храброго, брата родного великой княгини Марии Ярославны и, стало быть, дядю самого Иоанна Васильевича. А того будто бы заточили за то, что хотел престол у слепца, у Василия Тёмного отнять. Словом, заговор-то открыли. Сколько людей лучших тогда казнили — страшно вспомнить! Били кнутом, секли руки, носы резали, головы отсекали.
— Это и мы знаем, — подтвердил Иосиф, — слыхали.
— Ну а Басенок вроде бы как зачинщиком был, он же другом был с Василием Ярославичем, вместе они с Шемякой-то сражались, престол государю возвращали. Однако, говорят, его великий князь по заступничеству матушки Марии Ярославны пощадил, ослепил только да в монастырь сослал.
— Ничего себе «только», — усмехнулся Герасим.
