— Дал возможность грехи свои отмолить. Впрочем, захотите, сами сможете его расспросить. Много лет с ним не позволяли посторонним и паломникам общаться, под стражей держали. Теперь уж он стал никому не страшен.
— А Василий Ярославич жив ещё?
Вместо ответа раздался колокольный звон, зовущий к обедне. Собеседники приблизились уже к храму, куда со всех сторон стекались иноки.
— Жив вроде бы пока, — ответил Антоний, — но это отдельный разговор...
Каждый из паломников на следующий же день получил в Кирилловом монастыре послушание по душе и по желанию. Иосиф — на хлебне, Герасим — переписчика. И потекла тихо их новая монастырская жизнь. Отличалась она от той, что была в Пафнутьевом монастыре, лишь большей строгостью и тем, что тут всё-таки жили всё ещё по заведённому когда-то основателем преподобным Кириллом Белозерским общежительному уставу. Хотя старики ворчали, что многое, многое уже не так, как прежде. Впрочем, старики часто бывают недовольны новшествами.
Службы в храме тут традиционно занимали почти третью часть суток, а по праздникам растягивались и на большее время. Немного меньше времени занимала работа по выполнению послушания, правда, благодаря заботам владыки Антония, работников в пекарне было достаточно, и Иосифа там всегда готовы были подменить, чем, правда, сам он старался не злоупотреблять. В обители он нашёл много новой и интересной для себя литературы и увлечённо читал всё свободное время. Кое-что даже решил переписать для себя. Продолжал знакомиться с монастырём, с его насельниками, хотя и тут они с Герасимом старались не растрачивать себя и свою душу на пустопорожние разговоры. Словом, всё было хорошо, за исключением главного: молитва, которую он день за днём обращал к Господу и Пресвятой Его матери, оставалась безответной, а душа его по-прежнему пребывала в смятении. Оттого долгие часы служения в храме превращались порой в пытку. Молитва, обращённая столь долгое время в никуда, не приносящая радости и облегчения, становилась тягостной и бессмысленной. Он снова и снова убеждался, что Господь отвернулся от него за свершённый им грех прелюбодеяния с Февроньей, воспоминания о которой так и не оставляли его в покое.
Утешало лишь то, что обитель действительно оказалась кладезем духовности и святости, тут было чему поучиться, на что поглядеть. Здесь легко дышалось, здесь был удивительный, душевный микроклимат, каждый встречный инок, и молодой и старый, приветствовал товарища ласковой улыбкой, сердечностью, люди были в основе своей добры и благожелательны. Правда, бес и тут не дремал. Как и в Пафнутьевом монастыре, здесь шло своё брожение, своё противоборство. Шла тихая, но упорная борьба меж сторонниками местного Белозерского князя и Ростовского архиепископа Вассиана. Но это был лишь внешний повод для вспышки разногласия. По сути же речь шла о том, как жить дальше. Старшее поколение требовало хранить заветы преподобного основателя Кирилла — жить трудами рук своих, не приобретая и не принимая в дар излишних богатств и земель с крестьянами. Они называли себя нестяжателями. Новый же игумен Нифонт стремился к укреплению и обогащению монастыря, и у него тоже было много сторонников. Впрочем, подтверждение своим идеям в немногих трудах преподобного Кирилла находили и те, и другие, приводя в доказательство факты из его жизни, из его трудов.
Иосифу хотелось самому понять, как в действительности мыслил преподобный, потому он решил внимательно прочесть всё написанное им. Выбрав подходящее время, когда после обеда народ разошёлся по кельям отдыхать, он попросил у казначея обещанный когда-то ключ от памятной кельи и с трепетом отправился туда.
Маленький домик встретил его, как и в прошлый раз, теплом и уютом. Иосиф вновь оглядел и сенцы, и саму келью, потрогал шкатулку с крестами, погладил поверхность доски поставца, представил, как жил тут чудотворец, как выглядел в свои последние годы, ведь ему было под девяносто лет. Благоговейно открыл папку с бумагами, отобрал в первую очередь духовную грамоту, писанную рукой самого преподобного. Фактически это было совсем коротенькое его завещание.
«Во имя Святой Живоначальной Троицы: я, грешный, смиренный игумен Кирилл, вижу, как настигает меня старость, ибо впал в различные недуги и болезни, ими ныне одержим вовсю. Вижу и познаю ныне человеколюбие Бога, который возвещает мне не что иное, как смерть и Страшный Суд Спасов будущего века. Оттого смущено сердце моё перед грозным исходом, и страх смерти напал на меня, боязнь и трепет пред страшным судищем охватил меня тьмой непостижимой. Что произойдёт — не ведаю. Но обращу, по Пророку, печаль и надежду свою на Господа, пусть сотворит со мной, что захочет, ибо желает он людям спасения».
