— Вот-вот, — подтвердил Сандро, — потому и попросили. Им тоже было непонятно, как такое возможно. Ну и публике не было понятно, только с другой стороны: подумаешь, стойка. И мне, дураку, тоже не всё было понятно… Меня попросили первого, и сходя с арены под музыку Дунаевского, я думал: о, если б я был хотя бы одноруким! Хотя б наполовину полновесным взрослым! Тогда и меня бы не попросили…
— Ты думал наоборот, — поправил Жора, — что тебя бы именно попросили, но за взрослый стол. Ты бы мог пользоваться, если и не вилкой с ножом, то хотя бы зубочисткой. И вполне сойти под музыку Дунаевского… за взрослого Колю.
— Да, Коля даже ест под музыку Большого оркестра Дунаевского, — помрачнел и Сандро.
— У нас обычно едят под пианино Мендельсона, — пискнул я.
— Однако, я могу есть не хуже их, — ещё мрачней сказал Сандро. — И аппетит у меня не меньше. Показать? Могу и в три листика надуть кого угодно, хоть самого Колю. Почему ж не попросить меня к обеду, не прислать мне приглашения?
— Потому что ты не Коля, — сказал Жора.
— И ещё я могу сам себе сыграть вступление на аккордеоне, и в перерывах между блюдами тоже, дай закурить!
Жора ловко сунул в рот Сандро зажжённую папиросу.
— Да, милый, — продолжил тот, затянувшись, — по-серьёзному, то наше дело, в отличие от Колиного, как раз и не понятно. И не если, а — даже если присмотреться. А уж с первого-то взгляда…
— Да, это первое: наше дело непонятно, — согласился Ив.
— В отличие от второго дела или третьего, — согласился и Жора. — Но главное, всё же: в нашем деле непонятно — что именно непонятно.
— Да-да, это дело первейшее, — подтвердил Ив.
— В отличие от вторейшего, — добавил я.
— Ты заслужил свой орден, — сказал Жора, — в день совершеннолетия придёшь за получением.
— Это когда? — спросил я.
— Сам знаешь, — сказал Сандро. — Когда семь на восемь.
— В сорок восемь, — подсчитал я.
— Хорошая память, — одобрил Сандро. — Она может помешать тебе прилежно учиться. И быть на хорошем счету. Но всё-таки… и при такой памяти из тебя может что-нибудь выйти.
— И уйти, — добавил Жора. — Всё это хорошо, но по такому случаю надо выпить.
— Всё это хорошо, — решился я, — а стрельнуть по такому случаю дадите?
— Нет, — сказал Сандро, — это тебе не ёлочная хлопушка.
— Но я уже стрелял, и ничего!
— Вот там и стреляй, где ничего.
— Другим можно, — сказал я, — других вон даже приглашают… хотя бы постоять в бочке.
— Стоять же не ездить, — укоризненно сказал Жора. — И не забывай: я тебя ещё оттуда не выкупил. Так что будь поскромнее.
— У кого это — выкупил? — спросил Ив.
— У мотобоя, — ответил Жора. — Его и Жанну.
— Рассказывай, — велел Сандро, — что случилось?
— Пока ничего, — сказал Жора.
— А… — Сандро отплюнул папиросу. — Мотомальчик опять бьёт свои игрушки? Ну что ж, на то он и мотобой.
— Ладно, — сказал Жора. — Мы хорошо болтаем, ну и ладно.
— Вот именно, — сказал Сандро.
— Ну, ты, ворошиловский стрелок, — ласково сказал Жора. — С негром всё понятно: он уже выпил. А у тебя откуда кисло-горькая печаль, от одного лишь приглашения на обед? Можно подумать, это твой первый бал… Разве не сам Ворошилов тебя приглашал и, приняв, не присвоил тебе номер первый… в Одессе?
— Это правда, — согласился Сандро. — Но это было не в Одессе, это было в Вене.
— В Вене! — удивился я. Значит, Ю, всё-таки, тогда попал в точку, и Вена не была метафорой, а отец… — Значит, дамы и не дамы, графини и герцогини вы перед ними выступали? И корзинки с цветами, корзинки с улыбками, корзинки с губной помадой — всё это вы видели? А самого Бидермайера — тоже видели?
— Ну, обстановка была несколько иная, — покачал головой Сандро. — Наша концертная бригада обслуживала не туземное население, а… Те, кто обслуживал туземное, видели и корзинки, даже целые вагоны — и не только с губной помадой.
— А и с улыбками, — подкачнул своей головкой Жора. — Я могу подтвердить, присутствовал.
— Но про Ворошилова — всё верно, — сказал Сандро. — Я ведь, как-никак, прикрыл его от той мины своей грудью. А он вручил мне в руки ружьё-двустволку, и сказал…
— В ноги, — поправил Ив.
— Ну да, в ноги, — снова согласился Сандро, — и сказал… Нет, точно не помню, что он сказал, зато помню, что из этого вышло.
— А я помню, что он сказал! — воскликнул Жора. — Присутствовал! Он потряс тебе ногу и, чуть не разрыдавшись, пообещал: теперь я помогу тебе, мой мальчик. Ты ни в чём не будешь отныне нуждаться в жизни, ни в корзинках со славой, ни в корзинках с хлебом и вином, ни в корзинках с ба…
— Наивный он человек, этот маршал, — пробормотал Ив. — Достаточно одного из перечисленного, а всё другое само появится, автоматически.
— С Ба? — переспросил я.
— С бабами, — объяснил Сандро. — Откуда Ворошилову знать про твою Ба? Но он не наивный, просто щедрый.
— Это одно и то же, — возразил Ив. — Хотя, да, это и я могу подтвердить: про твою Ба он не знал.
— А ты-то тут причём? — Жора перешёл на фальцет, что у него означало: ультразвук. — Что общего у Ворошилова с неграми?
— Папа негра и Ворошилов служили вместе на польском фронте, — сообщил Ив.
— На арене, — поправил Сандро, — польской войны.
