— Нам нужен уголь, — пробормотал я, разминая записи на восковой табличке. Полгода экспериментов, и до сих пор ни одного удачного слитка. — Не древесный, а каменный.
— Каменный? — Коналл фыркнул, сдирая окалину с внутренностей печи. — Ты хочешь жечь камни? Да это ж святотатство!
Он был прав. В Ирландии IX века каменный уголь считали «дьявольской породой» — черные куски, иногда находимые в торфяниках, бросали обратно в болото, чтобы не навлечь беду. Но без него достичь нужных полторы тысячи градусов было невозможно. Тигельная сталь требовала адского жара, а не тления березовых поленьев.
— Придется рискнуть, — я схватил лопату и направился к выходу. — Собирай людей. Будем копать у Черного ручья, где земля пахнет серой.
Три дня мы рыли ямы в промозглом тумане, пока лопата не звякнула о что-то твердое. Пласт угля, черный и блестящий, как шкура мокрого ворона, лежал на глубине двух метров. Старейшина деревни, узнав о раскопках, пришел с факелами и вилами:
— Выпустите духов земли! Это кончится мором!
— Мор уже идет, — я бросил ему кусок угля. — Дунлайнг вешает детей за союз с Эйре. Твои боги молчат. Мои — дадут сталь.
Он перекрестился, но отступил. Страх перед викингами и бывшим королём оказался сильнее суеверий.
Новая печь напоминала каменного идола — два метра в высоту, с глиняными соплами, обмазанными толченым кварцем. Внутри, как ребра, лежали керамические трубки для подачи воздуха. Мехи, сшитые из бычьих шкур, качали шесть человек, обливаясь потом.
— Готовь тигель, — кивнул я Коналлу.
Он аккуратно поставил в горнило глиняный горшок — наш двадцатый вариант. Мы перепробовали всё: белую глину с реки Шаннон, красную из Уиклоу, даже синюю, привезенную монахами из Уэльса. Трескались все. Пока не нашли жилу жирной, пластичной глины у подножия Слив-Галлион, смешанной с толченым гранитом.
— Заряжай!
Рабочие засыпали в тигель слоями: болотное железо, обожженное до пористой крицы, древесный уголь, кости животных для кальция. Последнее — моя догадка. В прошлой жизни где-то читал, что кальций используют в металлургии для раскисления стали.
— Огонь!
Уголь вспыхнул синим пламенем. Каменный уголь горел иначе — едкий дым щипал глаза, но жар... О, этот жар! Даже на расстоянии трех шагов кожа покрывалась пузырями. Печь гудела, как разбуженный вулкан.
— Воздух! Полный!
Мехи заскрипели. Пламя побелело, вырываясь из сопел ослепительными кинжалами. Тигель внутри раскалился до оранжевого свечения. Я молился, чтобы глина выдержала.
Четыре часа. Шесть. Ночь опустилась, но печь пылала, освещая поле багровым заревом. К утру Коналл, его лицо почернело от сажи, прошептал:
— Пора.
Тигель вытащили клещами. Глина, черная и покрытая сетью трещин, все же держала форму. Когда молот разбил оболочку, внутри лежал слиток — не пористый, а плотный, с синеватым отливом.
— Вода, — приказал я голосом, который дрожал.
Свист. Пар. И... звон. Чистый, как колокольный удар, когда сталь погрузили в ледяную воду.
Коналл замер с молотом в руке. На наковальне лежал клинок, выкованный из нового слитка. При ударе он гнулся, как медь, но не ломался.
— Закаливаем, — я бросил клинок обратно в горнило.
Он раскалился докрасна, затем дожелта. Опущенный в масло, зашипел, выпуская клубы едкого дыма.
— Попробуй.
Коналл ударил по железному пруту. Сталь врезалась на треть, оставив на лезвии лишь тонкую царапину.
— Святой Патрик... — он перекрестился, роняя молот. — Это... это лучше дамаска.
Но главное ждало впереди. Когда я принес первый арбалетный лук, выкованный из новой стали, легионеры ахнули. Дуга, толщиной в палец, выдерживала натяжение втрое сильнее прежней. Болт, выпущенный Кайртиром, пробил толстую дубовую дверь насквозь.
— Как ты назовешь эту сталь? — спросил Руарк, вертя в руках слиток.
— Эйрит, — ответил я, глядя на дымящиеся печи. — Сталь Эйре.
Но триумф длился недолго. Через неделю к нам прискакал гонец от Хальфдана:
— Дунлайнг нанял норвежцев. Их... — парень задыхался, — их очень много.
Оказалось, король Лейнстера продал викингам карты священных курганов в обмен на помощь. Теперь Эйре столкнется с новым вызовом. Но зимой никто не воюет, холодно, слякотно, слишком тяжелая логистика и невозможна осада. Так что небольшой запас времени у нас был.
— Ускоряем производство, — приказал я, разглядывая обломок норвежского болта.
Сотня арбалетчиков. Сто пар глаз, привыкших видеть мир через прорезь прицела. Их отбирали как жрецов — без жалости, без компромиссов. Триста легионеров выстроились на заре у каменного круга, где когда-то друиды встречали солнцестояние. Теперь здесь лежали мишени: щиты с нарисованными воронами, чучела в кольчугах, даже подвешенные на веревках тыквы, качающиеся на ветру.
— Три выстрела. Три цели. Промахнешься — возвращаешься в строй пехоты, — объявил я, проходя вдоль шеренги. В руке сжимал арбалет, чья тетива уже прорезала борозду на ладони.
Первым стрелял Кайртир. Мальчик, чья мать умерла в прошлую зиму от лихорадки, вскинул арбалет дрожащими руками. Первый болт вонзился в щит, второй сбил тыкву, третий пробил старую кольчугу чучела навылет.
