Совсем нетрудно представить Путина организующим началом Системы РФ. Правда, настораживает сходство его роли с ролью рассказчика-аниматора. Путин вечно пересказывает все тривиальнейшим образом, в стиле советского анекдота, где никогда не более двух-трех действующих лиц. Переходя от сюжета к сюжету, рассказчик придает связность мирозданию. Он то оживлен, то скучен. Десять лет управляемой демократии он заверял в пользе комфорта, стабильности и отказа от всех конфликтов – и неготовой бросил Россию в конфликт.
Рассказы Путина всегда любопытны. Он может рассказывать анекдоты с бородой, и его станут слушать. Ведь у него под рукой – советское устройство единовременного запуска ядерных ракет для уничтожения целого мира. Такого человека будут слушать всегда, он знает. Но все прочее происходит иначе.
То, что мы видим, чаще похоже на спектакль. Но может ли существовать такая обширная, дорогостоящая и масштабная подделка на одной восьмой суши? И я предпочитаю говорить не о режиме Путина, а о С
Пропаганду в РФ нельзя отнести к идейной жизни. Причина не в ее примитивности, а в подавляющем эффекте страха. Облученные ею страшатся возбудить агрессию распропагандированных. Тонкость в том, что чувств, которые можно задеть, нет – но есть массовая страсть считаться задетым. И встречный комплекс истеричной солидарности с закомплексованным.
Билборд с речевками «Слава человеку труда!» потешен, но патриоту-лоялисту 2010-х неловко сказать это вслух – что-то запирает уста. И это «что-то» – не простой конформизм, а страх выпасть из нового мейнстрима, отстать от других. Публично уединившийся человек вызывает вопрос: чем он занят? Пишет мятежный пост или он просто идиот?
Новый конформизм в этом виде был малоизвестен в советской системе. Он выглядит более спонтанным, чем страх не проголосовать со всеми на партсобрании. На деле же он опаснее обычного конформизма. Ему нельзя застрять в зоне нейтральности, на позиции «просто не делать гадостей». Замешкавшись, он атакует, чтоб «свои» не заметили заминки. В такой ситуации молчуны выглядят как «центристы».
Говорят: когда все кончится, одним станет стыдно, другие перенастроятся на новую жизнь. Более вероятно иное: во всеохватывающем волдыре неопропаганды собралась масса ненависти, которая непременно хлынет наружу. А легальных словоформ для нее, даже столь примитивных, какие были в ходу гласности 1980-х, сегодня не найти. И обида людей, обнаруживших, что те давно лишены лидера, спонтанно кинется к самым вульгарным жанрам новой искренности.
Присутствие медиароли «Путина» в Системе было более важным фактором, чем даже присутствие самого Путина. Специфика российской Системы в том, что она уже двадцать лет представляет «президентский канал вещания в массы». Еще в 2000-х я описывал Путина как главное российское СМИ. Контентом здесь является сериал «укрепления государственной власти».
В начале первого президентства Путина (2000–2002) прошла серия закрытых обсуждений команды о том, что выгоднее – добиваться четкости имиджа или сохранять неясность в вопросе
• Неизменно проницательно замечание Гефтера о Системе РФ как агрегате необычных ситуаций для овладения неопределенностью и ее использования
Нарратив Останкино – это маркетинг спроса на бренд «непобедимой силы Путина». Мир глобальных медиа – мир волшебных сказок. Конфликт вбрасывает в информационные каналы адреналин небывалых образов, а глобальная медиамашина укрупняет российские постановки. Статьи о «кремлевском клептократе» на время сменяют образы Бисмарка и Талейрана. Потрясения мировых рынков, скачки нефтяных цен добавляют крепости в коктейль. Центральноафриканский диктатор заинтересованно ждет путинских поваров.
Прямая линия была прямым актом харизмы, предъявлением всемогущей власти в ее силе, славе и популярности.
