Офис Скокова имел два выхода. Один — парадный, на улицу, второй — во внутренний дворик, отгороженный от посторонних глаз мрачным бетонным забором. «Как в тюрьме», — заметил однажды по этому поводу Красин. Яша Колберг согласился и, будучи парнем деловым и хозяйственным, раздобыл где-то бочку краски и за субботу и воскресенье с помощью свободных от дежурства охранников выкрасил забор в приятный голубой цвет. А заодно в тени раскидистой березы соорудил беседку — летнюю резиденцию, как он выразился, показывая ее Скокову.
Полковник одобрил работу. Более того, выписал ребятам денежную премию и сказал:
— Инициатива требует вознаграждения.
Яша расплылся в самодовольной улыбке.
— Краску сперли? — последовал вопрос.
— Одолжили, — ответил Яша, моментально пригасив улыбку.
— Расплатитесь. А на будущее запомните: на крючок легче всего поймать должника.
Красин и Родин сидели в беседке и гоняли чай. Скоков присоединился к ним и, закурив, глухо обронил:
— Ребята, нас слушают.
— Как «слушают»? — не понял Красин.
— Пять минут назад Кефир обнаружил под моим столом жучок.
Услышав свое имя, Кефир подбежал к хозяину и внимательно посмотрел на него — что, мол, еще требуется.
— Сидеть!
Кефир мгновенно выполнил команду. Скоков дал ему кусочек сахара и улыбнулся, вспомнив, каким беспомощным, жалким и растерянным выглядел этот ныне грозный, беспредельно уважающий себя пес, когда несколько месяцев назад его притащил в офис охранник Миша Краев. Он еле стоял на ногах, от страха дрожал и повизгивал, и все, кто находился в это время на работе, думая, что он голоден, бросились по своим сусекам. Красин сунул ему бутерброд с ветчиной, Родин — сосиску, Яша — котлету, а он, Скоков, подумав, вылил в миску бутылку кефира — свою ежедневную обеденную порцию, которую выдавала ему на работу жена. Щенок предпочел молочное. Он вылизал миску до дна, за что и заработал себе кличку Кефир, описался и, забившись от стыда под стол, крепко и быстро, как все дети, уснул.
— Если нас слушает Марк Антоний, то он должен знать каждый наш следующий шаг, — сказал Родин. — Если это допустить… Нет, это невероятно!
— А если все-таки допустить, — продолжил Скоков, — то картинка получается неприглядная: Климов, Смородкин и, естественно, Кудимова — под колпаком. И с каждым из них в любую минуту могут разделаться… Как они разделались с Коньковой и Добровольской.
— Давайте без паники, — сказал Красин, — давайте подойдем к этому факту совершенно с другой стороны… — Он вскинул вверх правую руку, зафиксировав ее ладонью к собеседникам. — Кто нам мог загнать жучок? Только чужой. А кто из чужих, посторонних, был у нас в офисе за последние дни? Добровольский. Он горит желанием отмщения, поэтому…
— Версия неплохая и ее легко проверить, — кивнул Скоков. — Ну а что, если это дело провернул свой? Чего улыбаетесь? Трудно поверить?
— Трудно, — сказал Родин.
— Тогда представь себе тысячу баксов наличными…
— Здравствуйте, господин полковник!
Скоков обернулся и, увидев, что к ним приближается Климов, тихо сказал:
— Ему про жучок — ни слова. Он может в горячке дров наломать…
— Чай, значит, гоняете… — Климов сел за стол, положил на колени кейс, раскрыл его и вытащил конверт с фотографиями. — Вот вам человечек, который со слов драматурга Голодарского отправил на дно гражданку Конькову. Полюбовались?.. Теперь неприятное: сегодня ночью в камере повесился Глазов. Однако я в этом сильно сомневаюсь. Думаю, он не сам удавился, ему помогли…
Если первый сюрприз Скоков воспринял спокойно и мужественно, как и подобает бывалому оперативному работнику, то второй, который преподнес ему Климов, ранил его в самое сердце. Ведь это он сдал Глазова, значит, он и виноват в его смерти!
Скоков, не скрывая растерянности, хлопнул себя ладонью по коленке.
— Вот вам ответный ход! — Его круглые неопределенного цвета глаза налились яростью дикой кошки. — Ход умный, очень расчетливый: повесился — признал виновность!
— Правильно, — поддакнул Климов. — И кругом полная ясность! А раз так — закрывайте дело, господа следователи. Венец — делу конец!
— Крыть действительно нечем. — Родин витиевато выругался и, забыв, что Климов не знает ни о разговоре Кудимовой с Клеопатрой, ни о его беседе с главным режиссером Молодежного театра, мрачно обронил: — Недооценил я способности господина Редькина!
Климов зычно расхохотался.
— Саша, я тебе это не раз говорил, но с удовольствием повторяю еще разок: ты хоть и пижон, но мозги у тебя работают в полный накал, как у академика. — С этими словами он вытащил из кейса портативный магнитофон и нажал кнопку воспроизведения. — Это вам на закуску…
