— Мы его обыскали и ничего не нашли. Он утверждает, что все отдал тебе.
Прокурор попытался взять меня на дешевую приманку. Отлично! — наконец, с некоторым оптимизмом подумал я. Значит, его трупа вы не нашли.
— Это неправда, — спокойно ответил я. — Если бы вы взяли Филина, то уже не разговаривали бы со мной.
Прокурор поднялся, взял скоросшиватель и сунул его под мышку.
— Тебе этого очень хочется? — спросил он и пошел к двери.
Когда он уже шагнул за порог, я попросил:
— Передайте, пожалуйста, Тихонравовой, что если завтра в полдень я не позвоню Филину в Красноводск, то вторая часть документов будет передана в редакции газет и телевидения.
Прокурор никак не отреагировал на мои слова и захлопнул за собой дверь.
Я пробыл один недолго. Дверь снова открылась, и в камеру вошли два дебила в черной робе. Я сразу понял, что произойдет дальше и вобрал в грудь побольше воздуха, чтобы вытерпеть первые удары.
Как они меня били! Свалили на пол, молотили ногами по почкам, по лицу и животу, потом поднимали за плечи и кидали головой на стену, потом поставили на колени, один держал меня сзади за волосы, а второй бил коленом в лицо до тех пор, пока я не отключился.
Вся камера была в моей крови. Уже с рассветом я ползал по ней, и мои ладони прилипали к полу. Это только начало, думал я. Они не поверили мне и будут выколачивать из меня правду с восточной изощренностью. А потом, когда я или Влад не выдержим пыток и признаемся, придет черед сладкой смертной казни.
Я сидел в углу, соскабливая ногтем запекшиеся сгустки крови с уголков губ и ноздрей. Странно устроен человек. Еще вчера вечером я был уверен, что очень быстро сойду с ума в неволе, а теперь уже осторожно заглядывал в будущее и думал о том, что если мне не отобьют почки, печень или селезенку, то смогу протянуть достаточно долго, в зависимости от того, будут ли меня поить и кормить.
Пришел прокурор. Задал идиотский вопрос: обо что это я так сильно ударился? Я не ответил и сел за стол. Он снова принес папку. Не обманул — она распухла, как беременная кошка.
— Вы ничего не хотите мне сказать? — спросил он, когда я без интереса пролистал дело и сдвинул его на край столика.
— Все скажут газеты и телевидение, — ответил я. Распухшие губы двигались с трудом, и моя речь была невнятной. — Дождемся завтрашнего дня.
Прокурор усмехнулся.
— Хорошо, — ответил он. — Дождемся.
Не верит! — со слабым ужасом подумал я. Или Тихонравова пошла ва-банк, или Влад проболтался!
Сапурниязов словно прочитал мои мысли.
— Да! Твой друг Уваров предпочел цивилизованные методы общения. Он все рассказал. И про труп на поляне. И про документы…
У меня все похолодело внутри. Прокурор не мог не заметить, как окаменело мое лицо. Он понял, что попал в десятку, подмигнул мне и вышел из камеры.
Все! Это конец. Влад не выдержал пыток.
Я обессиленно сполз на пол, лег и поджал ноги к животу. Теперь будет лучше, если мне отобьют все внутренности. Жить уже нет смысла.
Лязгнул засов. Я знал, вошли два дебила в черных робах, и сжал зубы в ожидании первого удара. Дебилы шаркали ногами по полу. О поверхность столика стучали какие-то звенящие предметы. Потом снова прозвучал гонг засова, и все стихло.
Я поднял голову. Столик был покрыт скатертью, а на нем стояли тарелки с едой и большая бутылка минеральной воды.
Бить перестали, обед принесли, подумал я. Значит, будут готовить к суду. Сначала осудят, а потом расстреляют.
Я протянул руку и стащил со стола бутылку. Открыть ее не было сил, и я вцепился в пробку зубами. Колючая, шипящая пена плеснула мне в лицо. Я жадно пил, давясь пузырями и, отрываясь от горлышка, подолгу хватал губами воздух. Остатками воды я вымыл лицо и руки.
Есть не хотелось, горячая шурпа обжигала разбитые губы. Я смог проглотить лишь ложку риса из плова и вернулся в свой угол.
Через полчаса один из дебилов убрал посуду и вытер стол. В камеру вошел прокурор.
— Хватит валять дурака, — сказал он, когда дверь за дебилом закрылась. — Конфликт между нами исчерпан. Уваров уже на свободе — сидит у забора и ждет тебя. Возьми лист бумаги, ручку и подробно пиши: как, когда и кому ты отдал документы. Если все, о чем написал Уваров, совпадет с твоими фактами, я тотчас освобожу тебя.
Что-то не то! — насторожился я. Если Влад рассказал им про труп Филина и они уже проверили, правда это или нет, то для чего им мое признание? Чтобы умаслить свое самолюбие, что смогли меня расколоть?
Прокурор встал и принялся нетерпеливо ходить по камере. Я сел за стол, взял ручку и сверху написал:
— Ну? — поторопил меня прокурор. — Какие трудности?
Я вспомнил, как Влад нарисовал кулак с оттопыренным средним пальцем под посланием вору-чиновнику Тарасову. Я, в отличие от Влада, художник был совершенно бездарный, и все же старательно срисовал такой же кулак с натуры, от усердия высунув кончик языка, а под иллюстрацией написал:
