Не церемонясь, нас с Владом обыскали, едва не раздев до трусов. Легавые вытряхнули из меня, как из мешка, пакет с документами, паспорт, авиационный и железнодорожный билеты и все это передали Сапурниязову. Тот сначала заглянул в пакет, вытянул несколько страничек и тотчас опустил их обратно. Положив пакет на капот, он раскрыл мой паспорт, полистал его и сунул в карман своего пиджака. Билеты не вызывали у него особого любопытства, пока я с дуру не ляпнул:
— Обратите внимание на дату моего прилета в Ашхабад.
Прокурор обратил внимание на дату, после чего взял билеты двумя пальцами за уголки и поднес к ним пламя зажигалки.
Влад презрительно скривился. В отличие от меня, он не надеялся даже на пародию на расследование.
— Ты еще расскажи, что тебя в числе первых приняли в пионеры, а на заводе наградили переходящим вымпелом, — ядовитым голосом посоветовал Влад. У него в карманах нашли договор о купле-продаже бензина, аренды цистерн и паспорт. Паспорт прокурор спрятал в карман, а бумаги сжег.
Влад поглядывал на меня, силясь что-то сказать. Наконец, он вымученно произнес:
— Хорошо, если лет по двадцать дадут, тогда у нас еще останется надежда когда-нибудь увидеться.
— Напрасно надеетесь, — дружески сказал прокурор и, не глядя мне в глаза, спросил: — В пакете не все документы. Где вторая половина?
— Разве эти документы имеют какое-нибудь отношение к нашему терракту? — вопросом на вопрос ответил я.
Прокурора, казалось, это удовлетворило. Он кивнул и щелкнул пальцами. Нас подтолкнули к машинам. Влада посадили в одну, меня в другую.
— Прощай, Кирюха! — закричал Влад. — Прости, что…
Рев моторов заглушил его слова. Джипы сорвались с места и, подскакивая на ухабах, понеслись на край пустыни, откуда наползало темно-синее звездное небо.
Через два или три часа в полной темноте, при погашенных фарах, машины въехали в какой-то поселок с тесными и зловонными улочками, зажатыми с обеих сторон глинобитными заборами, и остановились во дворе перед двухэтажным домом со слеповатыми зарешеченными окошками, из которых выбивался скудный свет.
Сначала вывели Влада. Он, как и я, был в наручниках, и неспособность привычно широко размахивать руками сделала его походку неузнаваемо-робкой, словно на живодерню вели блудного пса. Через минуту толчком в спину приказали сойти с машины мне. За тяжелой входной дверью начинался сумрачный коридор; меня провели в его конец, затем — по лестнице вниз, за дверь-решетку, вдоль ряда тюремных дверей с запорами и поставили лицом к камере.
Она была длинной и узкой, как пенал. Посредине бетонного пола торчал на одной ножке железный столик с приваренными к нему по бокам стульчиками. Из мебели больше ничего не было. Меня завели внутрь, отстегнули наручники. За спиной грохнула дверь, лязгнул засов.
Ничто я не переношу так плохо, как отсутствие свободы. Уже через полчаса бесцельного хождения по «пеналу» я начал ломиться в дверь, пытаясь сорвать ее с петель или же пробить своей головой.
Когда кулаки стали липкими от крови, я опустился на пол в углу и завыл дурным голосом. Двадцать лет? — вспоминал я слова Влада и меня трясло от смеха. Всего двадцать лет! Анне будет уже под пятьдесят, а мне полтинник с «хвостиком». Прекрасный возраст, когда уже не хочется что-либо менять в жизни. И можно было бы смириться с тем, что я выйду отсюда совершенно другим человеком, но вся беда в том, что я не выдержу здесь даже недели. Я сойду с ума, а потом перегрызу себе вены. Сидеть здесь — все равно, как если бы меня заживо забетонировали или закатали под асфальт. Жизнь закончилась. Осталось лишь вялое биологическое существование, как у сорванного и поставленного в банку с водой цветка…
Я лег лицом вниз, чтобы не видеть отвратительных стен камеры, и стал рисовать в воображении набережную Судака, зубчатые очертания Генуэзской крепости, чистые, поросшие можжевельником горы и наполнять все это шумом прибоя и криком чаек. Сначала было трудно, спертый воздух камеры словно заливал дегтем мои светлые полотна. Но потом фантазия раскрутилась и стала как бы независимой от моей воли. Наверное, я уснул и видел любимые пейзажи во сне, потому что, очнувшись от лязга замка, не сразу понял, где я.
Я сел на полу, растирая лицо руками. В камеру вошел прокурор. Он был уже без пиджака и галстука. Брюки поддерживали подтяжки. Каблуки лаковых туфель громко цокали по бетонному полу.
Шаркнув подошвами, он повернулся ко мне, и я увидел в его руках серый скоросшиватель.
— Ознакомься со своим делом, Вацура, — сказал он, присаживаясь на железный стульчик. — За два часа следователи успели много чего сделать. К утру будет уже два тома. А к исходу суток — все пять.
Я поднялся на ноги, подошел к столу и сел напротив прокурора. Раскрыл папку и, особо не вчитываясь, стал перелистывать свидетельские показания охранников института, железнодорожных диспетчеров, листочки с дактилоскопией, фоторобот с моей физиономией… Я отшвырнул папку от себя.
— Что вам надо от меня?
— Вторую половину документов, — не задумываясь, ответил Сапурниязов.
— Она у Филина, — ответил я. — Мы разделили трофей поровну.
