Редактор Детгиза Нина Беркова предложила как-то мне написать настоящую детскую книжку, чтобы в ней были приключения и дружба народов. И я начал писать повесть, которая выйдет в 1968 году под названием «Меч генерала Бандулы». Я не отношу ее к числу своих творческих удач и ни разу не переиздавал. В ней было все, что надо: и борьба бирманского народа с английскими угнетателями-завоевателями, и благородная помощь сегодняшней Бирме страны победившего социализма, и корни той дружбы… Единственное, в чем я могу себя похвалить: в повести не было липы, потому что Бирму я знал, в ее истории немного разбирался, людей представлял и старался не врать, как делали порой мои коллеги, описывая зарубежную зверскую действительность.
Но почему-то меня все больше тянуло к фантастике.
Нельзя сказать, что я не пробовал сил в этом направлении. Когда я жил в Бирме, я написал фантастическую повесть, скорее фантасмагорию «Русалка за сто тысяч», конечно не для печати, а для себя и своих друзей. Потом с той же целью создал сборник рассказов «Новая история человечества», но его пришлось спрятать подальше. К тому же начала писать фантастические рассказы моя жена Кира Сошинская, которую подталкивала к этому ее магаданская знакомая писательница, феминистка. Кира и хотела писать, и не хотела, я ее тоже толкал на этот путь и активно вмешивался в творческий процесс. За 1966 год, если я не ошибаюсь, Кира напечатала в «Искателе» четыре рассказа, еще несколько осталось в столе и не материализовались по разным причинам…
Возвращаемся к проблеме цензуры.
Цензура существовала, чтобы останавливать прямодушных и неосмотрительных.
Зимой 1966 года был подготовлен и отправлен в цензуру второй номер журнала за 1967 год. Цензура просмотрела его и выкинула переведенный с английского фантастический рассказ.
Тогда я не запомнил, что был за рассказ, кто его написал и почему его выбросили. А потом уже концов не нашел.
Но с цензурой не спорят.
Главный редактор журнала «Вокруг света» Сапарин и редактор «Искателя» Зыслин кинулись к цензору.
Безуспешно.
Они стали доказывать, что снятие рассказа убивает не только «Искатель», но и его родителя «Вокруг света». По простой причине: будучи уверенными в том, что номер пройдет цензуру, редакция отпечатала тиражом в триста тысяч экземпляров цветную обложку номера. Эта обложка теперь пойдет под нож. А «Искатель» рухнет в финансовую пропасть.
— Раньше надо было думать, — ответил цензор, который, как и футбольный судья, даже понимая, что назначил пенальти неправильно, от своего решения не может отказаться — иначе грош ему цена.
Удрученные возвратились наши посланцы в редакцию. Сапарин тут же уехал домой, а остальные собрались в комнате «Искателя». И тут в дело вступил неучтенный фактор: наша трезвость.
В течение нескольких месяцев перед тем в журнале накопилось немало юбилеев, дней рождения и иных праздников. Отмечали их в редакции и как-то вошли в штопор. Стали праздновать все чаще и активнее. И продолжалось это до тех пор, пока после какого-то инцидента мы собрались и решили: пить в редакции больше не будем.
Но хорошо объявить о намерениях. А как их осуществить, если пить хочется?
И вот что мы придумали: купили на общие деньги бутылку водки, бутылку коньяка, две бутылки шампанского и поставили в большой, до потолка стенной шкаф. Туда же поместили тарелку с черными сухарями для закуски, рюмку и баночку из-под майонеза.
И договорились: никаких коллективных выпивок. А если тебе так приспичило, сам иди, открывай на наших глазах шкаф, клади в баночку пятьдесят копеек и принимай. И посмотрим, не станет ли тебе неуютно?
Получилось! Сначала все бравировали, открывали шкаф… под насмешливыми взглядами коллег принимали свою дозу, потом стали делать это все реже и реже, баночка так и не наполнилась доверху. Мы решили было, что бой с пьянством выигран.
И надо же было случиться истории с цензурой! Представляете наше настроение, когда мы сидели в комнате и думали, что делать, хотя придумать ничего не могли. Потом кто-то поднялся, решительно открыл дверь стенного шкафа, вынул наши запасы, поставил на стол, и мы все это тут же выпили, надеясь, что наступит просветление.
И оно наступило.
— Если есть картинка к рассказу, — сказал кто-то, — а рассказа нет, то вместо него надо написать другой.
— Наш, — добавил редактор Коротеев, — советский.
— И к утру, — поддержал еще кто-то.
— Мы очень рассчитываем на бирманскую научную фантастику, — завершил дискуссию приехавший к нам из Магадана Олег Куваев, с которым мы тогда готовили экспедицию на Северную Землю.
Полные надежд мы разошлись по домам и, как оказалось, все мои друзья легли спать. А во мне проснулся благородный графоман.
Утром я принес в редакцию рассказ.
Сонные и злые товарищи признались, что никто кроме меня такого подвига не совершил.
Выбора у редакции не было.
Я стал писателем-фантастом. Это ведь не детские сказочки!
Появление моего рассказа в «Искателе» произвело некоторые пертрубации у нас дома.
