— Вам не предлагаю, поскольку наверняка заявите, что находитесь на работе, — глухо буркнул он, опускаясь на свое место. — Знаете, существует три вида выпивки — функциональная, когда пьют за деловым разговором, праздничная и экзистенциальная, когда просто необходимо смягчить невыносимую гнусность бытия… Забавно, что чаще всего не пьют именно те, кто делает для других жизнь без выпивки невыносимой. Надеюсь, вы меня простите за мое состояние?
Прижогин кивнул, а Гринев жадно припал к бутылке.
— Я с детства обожаю рассказы о Шерлоке Холмсе, поэтому даже не спрашиваю, как вы догадались, что я люблю Ирину. Старый холостяк, всю жизнь живет по соседству с очаровательной женщиной, беспокоится о ее пропаже…
— Кстати, а у вас нет ее фотографии? — вежливо перебил Прижогин.
— Целый альбом!
И Гринев указал рукой на журнальный столик, где высился массивный кожаный альбом с рельефным тиснением. Следователь осторожно взял его в руки, раскрыл и застыл взглядом на первой же странице. Да, женщина была безоговорочно красива — эффектная, элегантная брюнетка с тонкими благородными чертами лица…
— Только не подумайте, что я так разволновался сейчас именно потому, что ее мужа убили. Дескать, на правах старого друга собрался вовремя утешить вдову. У нас с ней были настолько странные отношения…
Услышав слово «странные», Леонид Иванович мгновенно вскинул голову, решив, что взял нужный след.
— Расскажите обо всем с самого начала и поподробнее, — попросил он.
— Мы были знакомы с детства, — заговорил Гринев, осушив полбутылки пива. — Помню, когда я еще учился в шестом классе, то впервые зашел к ней домой, чтобы попросить взаймы «Пионерскую правду». Одно время мы даже дружили, и я носил за ней портфель. Но потом она перевелась в английскую спецшколу, и мы стали встречаться очень редко.
— Почему — ведь вы продолжали жить рядом?
— Это только кажется, что если живешь в соседнем подъезде, то встречаешься чуть ли не каждый день, — охотно пояснил Гринев, — на самом деле это бывает даже не каждый месяц. После окончания школы я потерял ее из виду почти на два года! То есть я, конечно, знал, что она продолжает жить там же, проходя мимо ее окна, видел, что оно освещено настольной лампой — Ирина всегда была отличницей и много занималась, — однако встретиться нам никак не удавалось. Звонить я уже не осмеливался — юношеская робость, знаете ли, — поэтому оставалось лишь страдать да вздыхать. Впрочем, однажды, еще в десятом классе, я все-таки набрался смелости и позвонил, чтобы пригласить ее на хоккей, однако она холодно отказалась.
— А почему не в кино?
— Стремился поразить своей оригинальностью, — и Гринев вяло усмехнулся. — После этого звонка я не виделся с ней целых два года. За это время мы оба успели поступить в институты: я — в Бауманский, она — в авиационный. Самое интересное, что мы снова встретились на дне рождения у моего лучшего друга — его дом находится через дорогу, в пяти минутах ходьбы от меня. Оказалось, что он познакомился с ней в автобусе, когда они оба возвращались домой. Именно тогда, на этом дне рождения, я и почувствовал, что моя прежняя любовь вспыхнула с новой силой. Но теперь Ирина была девушкой моего лучшего друга — и мне приходилось скрывать свои чувства, с завистью слушая его рассказы о том, как он водил ее то в бар, то на дискотеку. Однако нет худа без добра — благодаря ему я стал встречаться с ней гораздо чаще. На третьем курсе даже помог ей сделать какую-то курсовую… — Гринев замолчал и полез за сигаретами. Судя по выражению лица, все эти детско-юношеские воспоминания его заметно взволновали — он порозовел, стал суетлив, голос дрожал.
Прижогин не торопил хозяина квартиры. Более того, он с искренним и весьма доброжелательным интересом слушал его исповедь, — а тому явно хотелось выговориться.
— Все закончилось тем, что мой друг, который был евреем, уехал в Америку, — снова заговорил Гринев. — Когда мы прощались с ним в аэропорту, он рассказал, что предложил Ирине выйти замуж и уехать вместе с ним, но она отказалась, заявив, что не настолько его любит. После этого я снова начал ей звонить — на этот раз под тем предлогом, что в своих письмах из Нью-Йорка мой друг продолжал интересоваться ее делами. Несколько раз мы даже встречались, чтобы погулять по парку, и я показывал ей его письма и фотографии. Но стоило мне только заикнуться о своих чувствах, как эти встречи сразу прекратились. По телефону она разговаривала со мной ледяным тоном и, как правило, произносила только две фразы: «Извини, мне некогда» или «Я не собираюсь это обсуждать».
Наконец, мне все это надоело, я бросил ей звонить и ударился в самый жестокий загул — водил к себе приятелей и девиц, причем каждый раз старался вести себя как можно громче — пусть знает, что я уже не прежний робкий юноша, а лихой гусар, которому сам черт не брат!
