Рука Уэзерби уже потянулась к телефонной трубке — он хотел позвонить в полицию, — когда в его мозгу вспыхнула дикая ненависть. Это была ненависть к себе. Он смотрел на свою руку, так спешившую вызвать помощь, и ненавидел себя с невыносимой силой — настолько, что эту ненависть было необходимо на что-нибудь перенести, иначе мог повредиться рассудок. Он вышел из будки, позволив двери, закрываясь, мягко коснуться ноги Роуза, и стал осматривать землю. Следы были. Уэзерби пошел по этим следам, уже не думая об осторожности. Сейчас он был будто одержимым, и осторожность была не обдуманной, а инстинктивной: он должен жить, чтобы убить врага. Ошибок не будет. Охотник не ошибается, если не тратит себя на размышления.
Следы вели вдоль живой изгороди, в ту сторону, откуда пришел Уэзерби. Он подумал без особых эмоций, что когда проходил здесь, это существо вполне могло быть совсем рядом — сидеть, притаившись, в нескольких шагах. След был отчетливо виден и не менялся, а потом исчез. Однако Уэзерби лишь на мгновение задержался в том месте, где пропали следы. Он пошел дальше. Его вели мельчайшие приметы: сломанный стебель травы, чуть примятый мох, едва различимый отпечаток ноги… Все те вещи, которые были ему сейчас видны и понятны, но которые он раньше не замечал. Сейчас и смотреть-то почти не приходилось. Путь его был прям, и он знал совершенно точно, куда идет.
Байрон ждал его.
Ждал он рядом с домом. Но Уэзерби не воспользовался пешеходной дорожкой, а появился из-за дровяного сарая, и лунный свет играл на стволе его винтовки. Байрон встал, улыбаясь. Улыбка получилась странная, можно было подумать, что он испытывает облегчение.
— Ты подошел бесшумно, — заметил он. Свой топор Байрон аккуратно прислонил к стене дома.
— Я уж думал, ты никогда не придешь, — продолжал Байрон.
Уэзерби ничего не сказал.
— Скачки были превосходные. Жаль, ты пропустил. Не обошлось без происшествий. Две лошади убились, жокей сломал ключицу. У одной лошади был сломан позвоночник, так они позволили ей мучиться, пока сооружали палатку — чтобы публика не видела, как ее приканчивают. Это говорит что-то о нашем мире, а?
— Где
— Ты о чем, Джон?
— Я не знаю, что это, конкретно. Но за этим я пришел. Я совершенно хладнокровен, Байрон, и могу убить тебя, если придется.
— Это хорошо. А вообще-то ты должен был узнать следы гораздо раньше, Джон. Должен был по ним пройти. Я знаю, потому что проложил след весьма тщательно. Сейчас ты пришел по следу или просто догадался?
— Вероятно, я знал с самого начала, — проговорил Уэзерби. Дуло его винтовки смотрело в землю, но предохранитель был снят. — Однако сегодня я кое-что понял, вспомнив твои слова… Может быть, ты пытался объяснить мне… И это как магнитом повлекло меня сюда.
— Нет. К тебе немного вернулось прежнее искусство. Вот и все. Инстинкт охотника. — В лице его читалось уважение и вполне искренняя привязанность. — Ты понимаешь, почему я это сделал?
— Мне известно, что творится в твоем больном уме.
— Ты по-прежнему считаешь, что я безумен? Но — умен, ты это должен признать. И я сумел встряхнуть этих деревенщин, им теперь есть ради чего жить. Может быть, даже больше, чем они заслуживают. — Байрон оперся спиной о стену дома. Его рука легонько поглаживала длинную рукоять топора… Если б они были храбрыми, я мог бы оставить им жизнь. А мог и не оставить. Но, Джон, этот страх! Глаза их были полны такого страха…
— От Хэйзел Лэйк тоже ожидалась безупречная храбрость?
— Да какая разница? Ее смерть еще больше напугала остальных, вот в чем суть.
Уэзерби коснулся пальцем спускового крючка. Но убить он пока не мог, вопрос еще не решился. И в себе он не разобрался до конца.
— Как ты думаешь, что это было? — поинтересовался Байрон.
— Что именно из?..
— А, ты понял. Хорошо. Двуногие следы сделал, разумеется, я. Очень просто, брал лапы от разных трофеев и прикреплял их к паре старых сапог. Просто и хитро. Ты, во всяком случае, на это попался. Наполовину медведь, наполовину лев. Но ты не забыл, что видел еще и другие следы?
Уэзерби теперь ничего не забывал, потому что не мыслил осознанно.
— Росомаха? — предположил он.
— Превосходно, Джон. Превосходно. Помнишь, мы однажды изучали эти следы вместе. Лет десять уже прошло. Ты сказал что-то в том роде, что росомаху никогда нельзя приручить. Да, это оказалось нелегко. Мне пришлось вырастить росомаху в неволе, чтобы хоть как-то ее контролировать. Но у меня ведь всегда получался контакт с дикими животными. Приручить ее по-настоящему мне, конечно, не удалось. Я просто «спустился по лестнице развития» и встретился с росомахой на ее уровне. Она знает, что я необходим для ее выживания, и мы охотимся вместе, как равные.
— Боже мой, — выдохнул Уэзерби.
— Теперь она довольно охотно заходит в клетку, — продолжал Байрон. — После убийства это сложнее, но я справляюсь. Видишь, как все просто, если разобраться? Как эффективно! — Рука Байрона обхватила рукоятку топора. Уэзерби никак на это не отреагировал.
— А теперь вопрос, Джон… Что ты собираешься делать?
