— Или вы, — уже обращаясь к Белле, сказала ведущая.
— Я поделюсь за нее, — тут же выступила Лаура, не дожидаясь — неловкой паузы и привлечения внимания дронов-полицейских.
— В ее рассказе описывается жизнь двух хороших соседей, которые часто вместе играют в шахматы. Но сосед справа подключился к информационному каналу с неправильной идеологией и через год отравил собаку соседа слева, которую все любили и которая никому ничего плохого не сделала.
— Какой замечательный сюжет! Читатель сделает правильный вывод о том, что неправильная идеология отравила сознание соседа справа, а он отравил милую собачку слева. Этот рассказ может стать «Муму» нашего времени!
И они опять двинулись дальше.
— А теперь послушаем рассказ о том, как победить в себе раба, — послышался сзади голос ведущей.
— Кого они называют рабами? — телепатически ворчал Гарри. — Раб — тот, кто только и озабочен тем, чтобы им не руководила другая личность. Он мелочен и завистлив. Он согласен на руководство машиной, бюрократом или на действия под угрозами или посулами, но только не на руководство личностью. Чтобы подчиняться характеру, нужно самому его ценить, а значит, и иметь собственный. Раб личностной силы не имеет и подсознательно желает, чтобы ее не имел никто.
Марк слушал Гарри невнимательно. Купол становился все выше и выше, но по-прежнему выполнял свою функцию. Марк видел в нем свой город и мать, обедающую в парке. Белла же видела свою маму. Еще Марку показалось, что между землей под Городом и тротуаром все время ведется напряженная борьба, приводящая к появлению еле заметных впадин, или возвышений, которые тут же распрямляются.
— Это четвертый круг, — сказал Гарри. — Эти люди уже почти полностью подчинены органике, но они еще чувствуют пресность такой жизни. Им уже недоступна глубина, и поэтому они ищут на поверхности явлений. Это общество любителей прелестных вещичек и занятных наблюдений.
— А можно я расскажу о своем наблюдении? — сразу обратилась Лаура к собравшимся, уже не дожидаясь предложения выступить.
— Конечно.
— Я расскажу о мужчине, любителе винтажной одежды, который носит ботинки на шнурках. Они очень дорогие, и жена запрещает ему снимать их не расшнуровывая. Он все равно снимает их не расшнуровывая, якобы чтобы не наклоняться, но потом нагибается, поднимает и расшнуровывает в руках, чтобы не ругала жена, и так каждый раз.
— Как мило.
— Какая прелесть.
— Такая наблюдательность в таком юном возрасте!
На этот раз члены Братства Белой Мыши даже не останавливались на время этого короткого разговора и продолжали свое движение к Центру.
— А вот и Бартоломей Первый! — воскликнул Леопольд.
Находясь на движущемся тротуаре, они проехали мимо робота — точной копии Бартоломея Второго, которого видели у отшельника в пустыне. Робот, видимо, жил очень насыщенной жизнью: он то наносил несколько мазков на мольберте, то начинал танцевать подобие джиги.
— Он живой? — спросила Белла.
— Вот еще! — возмутился Леопольд. — В нем просто меняются программы поведения, которые создают иллюзию свободы и осознания.
— Белорусские художники! Здесь всё — иллюзия, — воскликнул Бешеный Гарри, который явно недолюбливал этот город, — вот доберемся до генератора и покончим с нею.
— Гарри, тебе нельзя так волноваться, — заботливо заметила Лаура.
— Я и не волнуюсь. Я просто говорю: делая то, что тебе хочется, — ты не свободен. Это иллюзия.
— Конечно, — продолжил Леопольд. — Свобода воли — в осознании выбора, который является неопределенным и запрограммированным. Свобода воли проявляется только в сомнении, и чем мучительней выбор, тем в большей мере он осознается и тем больше свободы. Парадокс же в том, что свободой считают запрограммированное поведение, потому что сам запрограммированный субъект этого не замечает.
— Здесь все так, — продолжал возмущаться Гарри, — свободой считается полная зависимость от органической программы и врожденных склонностей, а разнообразием — полное ее отсутствие.
— А по-моему, они все тут — вставила слово Белла, которой хотелось немного подразнить Гарри.
— Все лишь пустая форма, — тут же откликнулся он. — Разнообразием считается видимость, но отклонение от ценностей недопустимо. Только ценности «бабскость плюс» считаются единственно верными и общечеловеческими, а любое упоминание о возможности других ценностей порождает негодование и обвинение в высокомерии. Но только ценностями и могут по-настоящему отличаться люди. Вот я и говорю, все их разнообразие — тоже иллюзия.
— Я бы даже развил эту мысль, — продолжил Леопольд, который любил подобные разговоры. — Мерой значимости являются эмоции. Поэтому настоящее разнообразие есть только там, где у людей есть разные ценности, и каждый считает свои более верными, осуждая другие. Разнообразие — в количестве границ. Они порождают сомнения и проблемы выбора.
— Чего ж хорошего, если все ругаются? — возразила Белла.
