Я слушал отца. В том, что он говорил, не было ничего нового. Ничего нового, да… И от этого было еще обиднее. Я попался на прием, который был стар как мир.
– На словах никто никогда не желает войны, сынок, но она длится до последнего патрона. Понимаешь? Люди добродетельны, образованны, вежливы, законопослушны. Только один у нас минус: прикажи собраться в группы и следовать за голосом власти – сделаем. Да еще и вилы с собой захватим.
Мы с горькой усмешкой уставились друг на друга.
– Я похож на убийцу? – прямо спросил я.
Насмешливая улыбка медленно сползла с лица отца. Он опустил голову:
– Тебе нужно поспать…
Я повторил свой вопрос еще раз. Отец отрицательно качнул головой.
– Но я убийца, – сказал ему я.
Отец с грустью посмотрел на меня. В глазах его промелькнула жалость. Я отвернулся, не в силах выносить это.
– Ты тоже не бери на себя чужого. Все знали… Я тебе сейчас скажу, ты только правильно пойми это, Вилли. Многие видели, что наша страна выбрала плохой путь. Но ведь мы продолжали идти по нему. Ты думаешь, на таких, как я, нет вины? Спорно, сынок. Дела, поступки… Их делать надо, а не думать про них.
Я вдруг вспомнил наши вымученные разговоры в мои редкие приезды домой во время службы. Что ж, значит, так выглядит утешение: все, что ты когда-то отрицал, теперь отрицают за тебя, отказываясь от своих прежних обвинений. Когда-то он доказывал, что я и мне подобные – обыкновенные убийцы, что я с негодованием отметал, считая нас борцами за идею. Теперь я признавал это, а он…
– Не бери на себя все случившееся, – еще раз упрямо повторил отец. – Ты думаешь, когда закончится эта война, новая никогда не наступит? Не станет больше лагерей, и, главное, человек больше не убьет человека? Ты думаешь, все зло разом прекратится? Люди так и не научились мирно делить Землю, а она ведь никому из нас не принадлежит… И одновременно принадлежит абсолютно каждому.
Я обхватил голову руками, уставившись в пространство перед собой блуждающим взглядом. Отец осторожно тронул меня за плечо, и я вздрогнул, будто до этого спал с открытыми глазами, и потерянно посмотрел на него.
– Нельзя кого-то обвинять во лжи, если он свято верит в то, что говорит, Вилли. Для него это правда. Ты ведь и вправду считал, что евреи несут нам гибель, ты и вправду верил, что русские – угроза всей Европе. Ты верил в это, как верил в нашу победу, а значит, в то, что мы всё делаем правильно, ведь только добро побеждает – мы с матерью тебя так учили с детства. Вы во все это искренне верили, вы и жили, и умирали сообразно этой своей вере, а значит, и морали. Она у вас была извращена, но была. Однако то, что было правильно тогда, стало ошибочным сейчас. И с этим надо теперь жить. И спать. Спи, Виланд.
На сей раз я не сопротивлялся. Я чувствовал, что опять начал подниматься жар. Что ж, не виновен, но ответственен. Уже проваливаясь в тяжелый бредовый сон, я услышал, как в комнату вернулся отец. Он поставил таз рядом с кроватью и начал протирать мой влажный горячий лоб прохладным полотенцем.
– Сегодня будет плохо, а завтра все образуется. Все образуется, сынок, – едва слышно бормотал он.
Я не открывал глаза.
Во сне я видел отца: он сидел у окна, за которым ничего не было, и тихо повторял уже сказанное мне однажды: «Стиг хочет отправиться с семьей в поход в горы, а Улле – сплавиться с младшим братом на байдарке по реке, Ганс собирается крышу перестелить, Штефан думает дом расширить, Зелда – ты с ней учился – на сносях теперь, хочет здоровую девочку родить… Вот каковы их нынешние желания. Самые простые, приземленные. Мещанские, как ты говоришь, сынок. Оно, может, и так… да только не стыдно за такое мещанство».
Я читал книгу. Отец вошел в комнату и примостился на табурет, стоявший возле плотно зашторенного окна. Услышав треск, я оторвался от книги. Он рвал на куски старую простыню, которая раньше валялась в подвале с остальной ветошью.
– Что ты делаешь? – спросил я.
– Уже на всех домах вывесили. Американцы на подходе. Арне сказал, через день, максимум через два…
Он не договорил. Мы оба прислушались. Этот звук ни с чем нельзя было спутать. Под гусеницами мощной военной техники завибрировал даже воздух, дрожь прошлась по стенам старого дома, и загудела земля под ним. Я отложил книгу.
– Ошибся Арне, – проговорил я.
Танки медленно продвигались по улице, по бокам маршировали пехотинцы в светло-коричневой форме. Под дулами их винтовок не успевшие разбежаться гражданские испуганно жались к стенам домов. Некоторые солдаты останавливались и даже заговаривали с местными, но те по большей части испуганно молчали, уткнувшись взглядом в высокие армейские ботинки из коричневой кожи. Какая-то женщина, не осознавая, что творит, в ужасе натянула на голову белую наволочку, которую до этого пыталась привязать к своему забору.
– Хорошее обмундирование, – проговорил отец, глядя в щель между чуть раздвинутыми занавесками.
– Они будут обыскивать дома. – Я посмотрел на отца: – Будут искать таких, как я. Мне лучше уйти, иначе тебя могут…
