Я еще раз посмотрел на дату, не веря своим глазам. Если бы мне доставало сил, я бы рассмеялся. Но не было ни сил, ни желания слышать иные звуки, кроме подвальной тишины.
Я понял, почему это письмо так и не было отправлено, – это было самое опасное из его посланий, немедленный расстрел. Очевидно, он боялся мне навредить в случае, если бы оно было вскрыто и проверено.
Я убрал письмо в книгу и еще немного посидел в полумраке, но вскоре стали стыть ноги. Я снова вернулся в кровать, натянул на голову одеяло, сверху – старое кожаное отцовское пальто и закрыл глаза.
Ближе к вечеру меня разбудил отец, чтобы покормить. Мы долго разговаривали.
– Я слишком верил в это государство. Любил его, как не любил вас с матерью. Ради него я готов был воевать со всем миром, даже зная, что силы неравны, ведь я верил, что правда за нами. Я хотел величия для Германии, но вместо этого превращал ее в руины, я мечтал о силе Германии, но вместо этого ставил ее на колени. Я убивал ее, пытаясь сделать лучше.
Я говорил спокойным и ровным голосом, задумчиво глядя перед собой, словно проводил ревизию собственных мыслей, сортируя их и раскладывая по нужным полкам. Это сопровождалось совершенно странным ощущением открытия чего-то нового, будто со многими из этих мыслей, несмотря на то что они гнездились в моей собственной голове, я не был даже знаком и извлекал их впервые. Но то было обманчивое ощущение: каждое размышление было пропущено сквозь мой разум сотни раз, и сотни же раз мой разум предпочитал отложить их подальше, возможно на будущее, так и не применив к окружающей меня действительности.
– Что ж, сынок, ты не шел вопреки своим убеждениям.
– Я подчинялся без надрыва. – Я продолжал смотреть прямо перед собой. – Видит бог, все должно было быть по-другому. И сейчас, если хочешь знать, – я посмотрел на отца, – я, пожалуй, жалею, что прозрел. Самые верные продолжают жить с мыслями о правильности всего, что было. Омрачает их только сожаление, что им не повезло. У меня не осталось и того.
– Вы были идеалистами, были готовы на все ради своей идеи. Голодные до жизненных свершений и успеха. Во имя этого успеха и жертвовали всем и, видишь, собой в том числе… Беда в том, что идеалы… с гнильцой оказались… да.
– Когда-то ты говорил мне, что это вы – вымороченное поколение. – Я усмехнулся: – Как видишь, осквернить и утопить всю германскую расу в ненависти всего мира довелось следующему поколению, а не вам.
– За свою жизнь я только и убедился, сынок, что память людей – самое недолговечное и замутненное, что порождала природа. Придет время, и об этом забудут. Как забыли про англичан с их лагерями, в которые они бросали буров. Как забыли, что американцы когда-то насильно переселяли своих коренных с их родных мест и гнали по дорогам, на которых гибли тысячи[47]. И нашими поступками нажрутся и пресытятся, сынок. До следующей человеческой дурости.
– Нашими? Ты не имел к этому никакого отношения. В этом боль. Мы утащили за собой всех.
– В этот могильник многие сами помчались с упоением. Поддавшись сладким обещаниям господства. Всякий, кто там, наверху, пользуется этим. Обещает народу, что они будут господствовать, потому что они особенные и путь у них особенный. И нужно для этого всего ничего – просто встать над другими.
