Обратно в Союз поездом везли, снова в вагонах для скота, да мне уж привычно было. И снова под охраной, которая следила, значит, чтоб с вольными попусту не общались, пока проверок всех не пройдем. Да впрочем, и тут мне радоваться надобно было, потому как по всей Германии шли демонтажи военных заводов и много транспорту на перевозку кинули, потому не всем возвращавшимся досталось, как мне, – с комфортом в товарняке. Мужчин здоровых пешим маршем, бывало, домой гнали, но после того, как мы тем маршем смерти шли, это у них надо звать “маршем жизни”. Всего-то по двадцать-тридцать километров в день, да с привалами каждые три-четыре часа, да еще и дневки через каждые три дня, а заболевших и отставших… нет, Валенька, не пристреливали, а в повозки сажали, вот так вот. И кухня походная была, чтоб приварок выдавать, и хлебушек, и сахарок давали. Автоматчики и тут, конечно, были, но уж больше для порядку, чтоб назад, значит, не повернули. Так и шли на своих двоих – и в хмарь, и в ясность, под дождем и солнцепеком, сотни километров, но домой же! Валя, домой!
Добралась я до родной деревни только к осени. А там… Наша белая мазанка на окраине. Стены в трещинах. За домом огород, а в огороде старуха ковыряется. Вся в морщинах… Мать. Красивее ее на всем белом свете для меня не было. Стою, любуюсь. А меж тем обступили меня деревенские. Узнали меня, разглядели Катю… “От кого дитя принесла, Каська?” – “Кто папка-то, Касилиса Фрицевна?”
Я тогда голову опустила, молчу. Стыдно. Катеньку к себе прижимаю. И вдруг тихо стало, все умолкли от одного только словечка: “Война”. Все это словечко услышали, даже в самых дальних уголках деревни. И голос я узнала сразу же. Смотрю в землю, ничего от слез не вижу, а там материны лапти передо мной встали. Подошла, значит, пока меня деревенские шпыняли. Посмотрела я на нее, на мамочку… И только и смогла, что выдохнуть, выреветь: “Мамочка”. И в ноги ей прямо с Катей на руках.
Больше ничего, Валюша, с того дня не помню. Еще только помню, как кто-то из дедов наших местных сказал:
– Гляди, Каська, еще кто рыло раззявит и попрекнет пленом али дитем, чтоб мне сразу сказала. Уж я поговорю с умниками, которые тут кормили фрицев во время оккупации да на цырлах перед ними ходили.
И еще помню на мокрой щеке материну руку, грубую, да самую мягкую, судорожно щупавшую меня.
Так для меня закончилась война, Валенька».
<p>2 декабря 202… В кафе</p>
