– Дома сиди, – твердо оборвал он меня, словно подростка, желавшего убежать поиграть с мальчишками со двора.
Будто не война вовсе.
Тревога мелькнула лишь легким оттенком в его взгляде, но я ее уловил.
Весь день я послушно просидел дома, уткнувшись взглядом в стену, но даже когда стемнело – а зажечь свет я не рискнул, – то и тогда, будучи в кромешной темноте и полной тишине, я не смог задремать ни на минуту.
Вечером отец пришел с настоящими дарами. В руках у него были сухофрукты, завернутые в шелестящую обертку, и банка консервированного шпината.
– Сегодня в пивной старик Буми набрался смелости и спросил у них, откуда у англичан столько людей в строю, если их разгромили в Дюнкерке подчистую. Американцы начали смеяться над Буми. Они сказали, что на самом деле Дюнкерк был нашим величайшим провалом. Мы не уничтожили англичан в Дюнкерке, сынок… Наоборот, они там спаслись! Под носом у наших войск англичане вывозили своих без передыху, их вытаскивала почти тысяча разных судов. Крейсеры, эсминцы, обычные рыбацкие шлюпки, спортивные яхты – всё использовали, причем половину вели гражданские из прибрежных деревень, которые просто отправились вытаскивать своих парней. Семь с половиной тысяч человек вывезли в первый день, без малого двадцать тысяч – во второй, пятьдесят тысяч – в третий, столько же в четвертый. – Как у хорошего учителя, у отца была отличная память на числа. – Потом шестьдесят восемь, потом шестьдесят пять тысяч. Потом они начали вывозить французов… Англичане рассчитывали при самом удачном раскладе спасти тысяч пятьдесят солдат, не больше, а в итоге вывезли почти триста сорок тысяч. Своих и французов.
Я молча слушал отца. Его новости не всколыхнули во мне ровным счетом ничего. Оставалось отдать должное Йозефу Геббельсу. Еще один прекрасно отработанный им проект.
Отец посмотрел на дары, разложенные на столе:
– Вот, дали нам. А старику Буми еще и сигареты…
– Что ж, хорошо.
– Хорошего мало, – покачал головой отец, – многих заставляют освобождать свои дома и квартиры для них.
Я усмехнулся. Это было малым испытанием в нынешней ситуации. Отец продолжал задумчиво смотреть на сухофрукты и банку шпината.
– Фрау Гишпек наткнулась в своей кладовке на двух оборванцев, которые разворовывали ее запасы. Вначале она сослепу подумала, что это американские солдаты решили вступить в свои права победителей в ее кладовке. Но оказалось, наши дезертиры. Клянется, что один из них зарычал на нее, при этом не выпуская изо рта куска конской консервы.
– Высшая раса откровенно проштрафилась, как только попала в передрягу, – насмешливо проговорил я.
– Избранность теперь никому и даром не нужна. Сегодня на площади сцепились Герхард Бауэр и мясник Штадельмайер. Штадельмайер спросил Бауэра, куда он дел свой партийный значок, тот дал ему в глаз и заявил, что никогда не появлялся в местном отделении, а в партию его записали заодно.
Я грустно смотрел на сухофрукты, ничего не отвечая.
– А фрау Гишпек гонит свою дочь к американцам, чтобы та пригласила их в кофейню Гишпеков. Пришли, конечно… Лотта Гишпек девушка видная, красивая. Сегодня многие матери обрядили своих дочерей и бесстыдно толкают их в сторону американцев. А те и рады: им недорого выходит… за печенье, шоколад и сигареты.
– По крайней мере, не по принуждению, – я пожал плечами.
– Многие из этих девушек ждали с фронта своих…
– Вряд ли они вернутся, – перебил я, – а если вернутся, так стерпят. Мы проиграли эту войну. Пришло время платить.
– Мы платим не потому, что проиграли ее, а потому, что начали, – тихо сказал отец.
Он взял консервный нож и начал вскрывать банку со шпинатом. Я наблюдал за его руками. Не выдержав гнетущей тишины, я проговорил:
– Что еще говорят в городе?
– Восхваляют благоразумие кардинала Галена. Может, только благодаря ему мы тут, в Мюнстере, еще живы. Когда американцы приблизились, он выехал им навстречу и договорился о сдаче города без боя. Гален никогда не скрывал своего отношения к партии. Я удивлен, как он не поплатился за него раньше. Его тут многие терпеть не могли. Раньше фрау Гишпек сетовала, что его не упекли в лагерь, а сегодня заявила, что будет за него молиться, ведь он сберег их кофейню.
Отец вывалил на тарелку темно-зеленую массу и полил сверху рассолом из банки.
– Есть новости с востока? – спросил я.
– Говорят, до сих пор бои. Города до руин разбирают, деревни перетирают в пепелища.
Вечером нам удалось поймать сигнал радиостанции из Копенгагена. Я удивился, услышав голос Шпеера. Он горячо призывал сдавать города без уничтожения.
– Хоть у кого-то из этих прохвостов есть сердце и разум, – одобрительно произнес отец.
