Я теперь нахожусь в каком-то бомбоубежище, даже и не знаю, в каком, за последние дни я сменила их несколько. Помню только, что мне пришлось карабкаться через противотанковые заграждения из трамвайных рельсов. Ты даже представить себе не можешь, Эмиль, что это за страшное место. Все вповалку на полу в полуобморочном состоянии, свежего воздуха катастрофически не хватает, жара страшная, люди потеют, старики и дети от слабости ходят под себя, воды нет, лекарств нет, полная антисанитария. Приступы удушья следуют один за другим. Нет, не найти мне слов, чтоб ты понял, что это за место, в котором ныне я пребываю…»
Я следил за шевелящимися губами отца и слушал, как он читал мне про лагерные бараки, в которых находились узники. Но то было не про лагерь. Лагерь выплеснулся за пределы колючей проволоки. Вся Германия – теперь один сплошной лагерь, и мы все его узники. А Лина, значит, погибла со своим… нашим ребенком во время очередной бомбежки. Та самая Лина, которую коробило от всего происходящего, но которая успокоилась после плитки шоколада и прогулки на лодке. Тогда я уверил ее, что война никогда не придет в немецкие города.
